Выпуск сборника о святителе Иннокентии

В Якутском епархиальном управлении накануне состоялось заседание редакционной коллегии сборника «Документы Национального архива Республики Саха (Якутия) о святителе Иннокентии (Вениаминове)». Работу редколлегии возглавил епископ Якутский и Ленский Роман, сообщает портал «Православная Якутия».

Выпуск сборника посвящен 145-летию Якутской епархии и планируется на середину 2015 года.

По замечанию ответственного редактора издания, заведующей кафедрой церковной истории Якутской духовной семинарии Инны Юргановой, особый интерес сборник будет представлять в связи с тем, что в недавно увидевшем свет томе трудов святителя Иннокентия, относящихся к якутскому периоду его жизни, было опубликовано лишь незначительное число документов из Национального архива Якутии.

Митрополит Московский и Коломенский Иннокентий (в миру Иван Евсеевич Попов-Вениаминов, 1797-1879) был первым православным епископом Камчатки, Якутии, Приамурья и Северной Америки. Являясь сподвижником генерал-губернатора Восточной Сибири графа Н. Н. Муравьева-Амурского, он много сил отдал делу освоения Дальнего Востока и просвещения его коренных народов.

Георгий Демидов — возвращение писателя

Ранним утром 20 августа 1980 года в пяти городах по семи адресам изъяли архив писателя Георгия Демидова. Сгорел и дачный сарай, в котором хранились черновики. Уверенный в том, что ни одной строчки на этом свете не осталось и то, ради чего он поклялся непременно выжить, погибло, писатель погрузился в депрессивное состояние.

— Начался уход Демидова из жизни, — говорит дочь Демидова Валентина Георгиевна.

Месяца за два до смерти он смотрел «Покаяние» Тенгиза Абуладзе. Смотрел трижды. Был потрясен. Ему показалось, что можно сделать попытку вернуть утраченное.

писатель Демидов

Демидов умер 19 февраля 1987 года. (Ах, это чертово 19 февраля. В этот день в 1929 году случился первый арест Варлама Шаламова). В июне 1987 года в харьковском доме дочери писателя раздался звонок.

— Вы меня не узнаете? — учтиво вопрошал мужской голос.

— Узнаю, — сказала дочь Демидова, — вы в моем доме вершили обыск.

Звонивший гэбэшник известил Валентину Георгиевну о возвращении архива писателя. А теперь, читатель, внимание: из архива исчезли главы, посвященные Голодомору. Гэбэшник и не скрывал: «С лагерями все ясно, а вот Голодомор…»

Она знала, кому обязана этим звонком. Тогдашнему секретарю ЦК Александру Яковлеву. Дело оставалось за «малым» — известить страну о писателе Георгии Демидове. В течение последних трех лет вышли все произведения писателя о российском «Освенциме без печей» (такое определение ГУЛАГу дал Демидов, за что и схлопотал новый срок).

Три книги вышли в издательстве «Возвращение».

Теперь мы знаем: у нас есть не только еще одно свидетельство о Колыме. У нас есть писатель Георгий Демидов. Путь его к читателю был долгим и драматичным, как и сама судьба.

В Москве состоялись Дни Георгия Демидова. Один прошел в «Русском зарубежье» — это была презентация третьей книги Демидова «Любовь за колючей проволокой». Совместное мероприятие общества бывших узников ГУЛАГа «Возвращение» и Музея Льва Толстого. Второй был посвящен фильму Светланы Быченко «Житие интеллигента Георгия Демидова» (Сахаровский центр).

Это были удивительные дни. Миру возвращено имя писателя.

К счастью, еще живы люди, которые знали его.

Живы те, кто разделил с писателем лагерные муки, и поэтому любой разговор о нем превращался в рассказ и о своей жизни, и о жизни страны.

А ей, дочери Демидова, которая впервые увидела отца в 19 лет и поняла, что это главный человек в ее жизни, все еще кажется, что все происходящее — сон. Вот она проснется и увидит, что ни одна строчка отца не дошла до читателя… К этим двум московским дням она шла четверть века. Чего только не было на этом пути.

Помнит встречу с Виталием Коротичем. Результат этой встречи — рассказ «Дубарь» напечатан в «Огоньке». Первая и громкая встреча писателя со своим читателем. А дальше — многолетние походы по редакциям. Вердикт: «Стилизация под Толстого». Был и такой: «У нас за ГУЛАГ отвечает Солженицын. За Колыму — Шаламов. Незачем вводить другое имя». В Союзе писателей услышала: «Хватит хаять Россию». Это произнес писательский чиновник, бывший в вохровской обслуге.

А за что у нас отвечают миллионы погибших? Дочь Демидова уверена, что должны быть еще свидетельства о лагерях, и не важно, в какой форме они выражены. Мы просто не знаем о них.

— Я уверена, в безвестности остались многие талантливые писатели, — говорит Демидова.

Георгия Демидова не в качестве писателя приметил Ландау. С третьего курса он взял его в свою лабораторию. В то время, когда сокурсники получали диплом о высшем образовании, физик-экспериментатор Георгий Демидов уже защищал кандидатскую диссертацию.

Его арестовали по ленинградскому делу физиков.

— В Харькове брали физиков пачками, — говорит дочь.

Четырнадцать лет на общих колымских работах. Не раз умирал: падал с одиннадцатиметровой скалы, погибал от четвертой стадии дистрофии.

В начале пятидесятых гэбэшники шныряли по Колыме в поисках физиков для шарашки. И вот там, в московской шарашке, Георгий Демидов трагически осознал, что физик в нем умер. А это было главное дело его жизни.

И дальше — Инта, потом Ухта. Работал на заводе. Он — замначальника цеха. Его портрет среди лучших людей города. Реабилитирован в 1958 году.

Лучший человек города стал объектом пристального внимания КГБ, как только начал писать. Чем закончился для Демидова роман со словом, мы уже знаем.

Презентация третьей книги Георгия Демидова стала мощным четырехчасовым разговором не только о судьбе писателя, но и о судьбе страны. Доминантная тема в этом разговоре — роль отдельной личности в тоталитарном мире.

Мариэтта Чудакова, отметила сегодняшний большой интерес к литературе, которая отражает сопротивление времени, если воспользоваться определением Варлама Шаламова. Еще недавно казалось, что был спад читательского интереса к этой литературе. Но на презентации бродило по рядам обращение общества бывших узников ГУЛАГа — собрать средства на переиздание хрестоматии для школьников «Есть всюду свет». Ее авторы — выдающиеся писатели, поэты, многие из которых прошли ГУЛАГ.

Разосланный по России тираж (27 тысяч экземпляров) оказался недостаточным. Об этом пишут учителя, библиотекари.

…Так вот какова мера сопротивления человека тоталитаризму, в какой бы форме он ни выступал. И что может противопоставить лагерному слогану «Умри ты сегодня, а я — завтра» человеческая солидарность? Может! Еще и как! Об этом тоже говорили.

Любовь Ночнова, дочка лагерной сиделицы Марии Ночновой, зачитывала те фрагменты из записок матери, которые имели отношение к Демидову той поры, когда он работал в рентгенкабинете в больнице на Левом берегу. Врачи этой больницы в очередной раз спасли Демидова от смерти.

Из воспоминаний медсестры Марии Ночновой: «Однажды к больнице подъехала крытая машина с людьми. Из кабины выскочил конвоир, зашел в приемный покой, сказал: «У меня в машине больной. Окажите помощь». Врач осмотрел больного и ответил: «Состояние очень тяжелое. Инфаркт. Больной нетранспортабелен. Несите в отделение». Конвоир возразил: «Оставить не могу. Я должен привезти его живым или мертвым». Машина уехала».

Как всегда, вспыхнул спор, не утихающий с тех пор, как впервые миру было явлено слово Демидова. Спор о концепции мира в творчестве Шаламова и Демидова. Если вслушаться серьезно в доводы спорящих, становится ясно, что сам спор, как точно заметил Виталий Шенталинский, имеет принципиальное значение. Речь идет в целом о картине мира. Мог ли Демидов вслед за Шаламовым «плюнуть в красоту»? (Заметим, что Шаламов ответил про себя: «Мог бы».) Что стоит за этим «мог бы», если произнесший это лагерник ходил за сотни километров на почту за письмами от Пастернака с его стихами! И тут вспомнили Юрия Домбровского — «Факультет ненужных вещей», отношение писателя к красоте. Бог ты мой! Какое это чудо — жаркие дебаты сидельцев по поводу любого поворота событий, касается ли это слова в тексте или человеческого поступка. Как вспыхивает Семен Виленский (председатель общества «Возвращение»), если кто-нибудь нечаянно бросает неточное слово.

Звоню Кларе Домбровской и спрашиваю: «Это правда, что красота следователя Долидзе каким-то образом действовала на подследственного Домбровского?»

— Да, — говорит Клара, — ему было жаль ее. Жаль, что так бездарно тратится ее красота.

Открываю книгу: «А мне жаль вас, молодость вашу, свежесть, а, может быть, даже и душу — все жаль!.. Эх, девочка! Куда вы полезли? Кто о вас плакать-то будет?»

Понятно, что жалость — не главное слово в словаре Варлама Шаламова. Потому что шаламовский словарь прошел великое очищение гневом, которому он служил остатками своих слабеющих сил. Его занимали такие явления человеческого духа, которые возникают в условиях, когда человека пытаются превратить в нечеловека. Именно отсюда берет свое начало мысль о новой прозе, которая не есть проза документа (как мы полагаем), а проза, выстраданная, как документ.

Дочь Демидова запомнила один из походов отца к Шаламову. Спор шел — аж дым коромыслом! «Они оба были высокие. Встали из-за стола. И уперлись, что называется, лбами. Спор шел о том, как по-новому писать о новом опыте. Уже на улице отец сказал: «Да, это был ужас. Да, предавали, убивали, но и любили, дружили. Мы ведь жили. Это была жизнь».

И в который раз все пути расхождения двух писателей обретают некое новое схождение в пространстве того, что Демидов называл не правдой-справедливостью, а правдой-истиной. И тогда оказывается, что проза Шаламова и проза Демидова выстрадали свое право. Справедливо отметил колымчанин Борис Лесняк, что у каждого свой лагерный опыт, но даже если опыт один и тот же, неизбежны разные его оценки.

Есть высшая правота, которую Шаламов определял как «наше преимущество», — это «ад за нашими плечами».

Хотите понять особенности поэтики — изучите ад, который за плечами пишущего. Другого ключа к этой литературе нет. И только совокупная целостная картина ГУЛАГа, где его отдельные звенья кажутся противоречащими друг другу, может приблизить нас к пониманию самого трагического периода нашей истории, эхо которого гулко отдается во всех областях сегодняшней жизни.

…Бизнесмен из Петербурга с тревогой говорил о том, что сайтов, проповедующих тоталитарный режим, гораздо больше, чем сайтов, противостоящих тоталитаризму. Кто-то призвал к активности, указав, что, к великому счастью, новые технологии не требуют больших денег. Никто не спорит, что книга — великая вещь, но можно создать и интернет-театр.

Кстати сказать, при обществе «Возвращение» существует прекрасный театр. Его актеры — молодые люди. Они инсценируют рассказы Шаламова и другие книги сидельцев. Театр энтузиастов разъезжает по стране и миру, донося правду-истину. Записан диск по произведениям Демидова.

Была высказана и другая тревога — мы возвращаемся к дописьменной эре. Если мы утратим потребность хранить свою историю в книгах, нас ждет забвение, как это уже было со многими народами.

…От Музея Льва Толстого выступал Валерий Москаленко. Прочитав «Дубаря» в «Огоньке», в музее поняли, что традиции Льва Николаевича Толстого живы. Валерий Васильевич многое сделал для того, чтобы во Франции появился увесистый том Демидова на французском.

Кульминация первого вечера — это встреча сына Александра Яковлева, Анатолия, с Валентиной Георгиевной. Дочь Демидова низко поклонилась всей семье Яковлева.

Анатолий Александрович начал свое выступление с фразы, которая его когда-то ошеломила: «Нельзя навязывать народу чувство вины за прошлое».

— Если нет вины, то нет и долга. Однако вина будет всегда. Всегда будет и долг. Осознание страшной вины за прошлое и страшного долга у Александра Николаевича происходило постоянно. Шло оно по нарастающей со временем. Он знакомился с многочисленными делами, и то, что он сумел сделать, было частью долга. Тот, кто произнес фразу об отсутствии вины, должен в ногах валяться у семей, в которых погибли близкие.

Мне остается напомнить, что эту фразу про «чувство вины» произнес наш бывший президент Владимир Путин.

«Житие интеллигента Георгия Демидова» — так называется документальный фильм Светланы Быченко. Фильм, возможно, неровный, поскольку монтировался по ходу дела — снимался приезд дочери Демидова в Ухту. Но в нем есть главное — та самая тревога, которая никогда не покидала ни Шаламова, ни Демидова: чего стоили наши страдания и наши жертвы?

Завод, на котором работал Демидов, уже давно не работает. «Здесь есть кто живой?» — спрашивает один из бывших сослуживцев Демидова. Живых на заводе нет. Мертвые станки…

И возник вопрос, возможно, центральный: «Где та точка, когда жизнь превращается в житие?» Одна из выступавших сказала, что это момент, когда камера фиксирует достаточно известный эпизод из жизни Демидова.

Особой проблемой в ГУЛАГе были электрические лампочки. Завозили их с материка. Лампочки были в дефиците. Изобретатель Демидов сумел восстановить рабочее состояние лампочек. Непременное условие — лампочка должна быть целой. Электроламповое производство в условиях ГУЛАГа было запущено. Разного ранга начальники получили награды. Демидову было обещано досрочное освобождение. Но вместо освобождения изобретатель получил коробку, в которой был лендлизовский костюм с ботинками. Вот эту-то коробку Демидов и швырнул в президиум со словами: «Чужие обноски не ношу».

Полагался расстрел. Его заменили десятью годами. Все-таки изобретение налицо. Поступок писателя — яркий, мощный, но, думается мне, что житие физика Демидова складывалось из многих личностных проявлений: чего стоит посланная им телеграмма жене о своей смерти, когда он понял, что с Колымы ему не выбраться. Хотел оградить свою семью. Надо все-таки помнить, что именно Варлам Шаламов первым применил понятие «житие» к жизни своего лагерного друга. Какая ипостась жития для него была главной? Жизнь, данная потомкам в назидание? Или жизнь мученика, стойко выносящего удары судьбы?

И снова об оппозициях Шаламова и Демидова. Прозвучал отрывок из «Дубаря»: «Я испытал не горе, а мягкую, светлую печаль. И еще какое-то чувство, которое ближе всего к чувству благодарности. Благодарности мертвому ребенку о ЖИЗНИ и как бы утверждение ее в самой смерти». Если это считать за исходный тезис, каков антитезис Шаламова? И еще вопрос: «Что это?»

— Это Лев Толстой, изумивший всех своим отношением к смерти сына Ванечки, ребенка-ангела. Лев Толстой, благодаривший Бога и за жизнь, и за смерть ребенка. Лев Толстой, сказавший, что жить надо так, словно в соседней комнате умирает любимый ребенок, — это сказала я. Не сказала, а выкрикнула.

Так вот: Демидов — это не стилизация Толстого, это — продолжение великой традиции великого писателя в условиях, когда, казалось бы, вся предшествующая литература была перечеркнутой напрочь.

Шаламова, упорно настаивающего на новой прозе, понять можно. На самом деле речь шла не о новых словах и их сочетаниях. Он речь вел о другом: вспомнить то, что было, это совсем не значит рассказать о случившемся. Чтобы что-то случилось, надо из случившегося извлечь опыт. Так сказал бы философ. И он сказал: «Если бы 37-й год был прошлым, наше настоящее было бы другим» (Мераб Мамардашвили). Вот о чем была боль Шаламова. Он искал слово, извлекающее опыт. Бурная дискуссия закончилась попыткой осознать диалогические отношения двух писателей.

Режиссер Светлана Быченко, в опыте которой были и Шаламов, и Демидов, подошла к идее такого фильма.

У нас есть возможность заново прочитать Шаламова и Демидова. И это тот случай, когда слово поможет преодолеть наш страх, нашу инерцию и нашу душевную лень, благодаря которым призраки прошлого становятся действующими лицами современной истории.

Автор Эльвира Горюхина
03.05.2011
Опубликовано в Новой Газете.

Книга о Герое

Опубликована электронная версия биографической книги «Сержант без промаха», о нашем земляке, Герое Советского Союза Ф. М. Охлопкове. Автор повести — Дмитрий Кустуров. Книга написана на основе документов Архива Министерства обороны СССР, материалов фронтовых газет, рассказов и воспоминаний однополчан. Текст публикации заимствован с сайта «Военная литература», также известного как «Милитера».

Герои Советского Союза

Публикация разбита на три части. Каждая из них доступна из верхнего меню на любой странице нашего сайта. Или по прямой ссылке: http://khandyga.ru/?page_id=1040

«Геологи, или преданные забвению…» Книга первая

Публикуются отрывки из Книги первой, трилогии «Геологи»
Еще отрывки, можно посмотреть по ссылке здесь.
http://www.avkokin.ru/pub/g01.shtml

И ЗАВТРА ДЕНЬ…

К ночи отряд берг-гешворена двинулся вверх по реке. Вода днем поднялась, и боковые ручьи, утром казавшиеся мелкими и тихими, днем становились непроходимыми. Солнце дружно «съедало» снег. Вздыбленная Халуя в каньоне после полудня неслась черной водой, перекатывая валуны. Было слышно, как они гулко стучали: бул, би-бул, бул…
Ночи практически не было. Сумеречность не была густой, и идти по холодку было легче, чем под палящими лучами солнца. Такие переходы посоветовал делать Истер. И Метенев который раз удивлялся мудрости этого человека.
За поворотом долина неожиданно начала расширяться. На пути каравана открылась обширная наледь, рассеченная множеством протоков. На поверхности еще не сошедшего снега петляли многочисленные следы оленей. Их лежки желтыми пятнами от помета были разбросаны то здесь, то там. Но самих животных не было видно.
— Наверно, пастись пошли в горы, а днем вернутся отдыхать, — произнес Иван Бобровский, шедший рядом с Метеневым. — Поохотиться бы, — мечтательно закончил он.
— Наледь пройдем, в конце ее стоянку сделаем, вот тогда и поохотимся. Сейчас проход найти надо. Берегом не пройти здесь, — ответил ему берг-гешворен и приказал остановиться.
Вперед вышли Петров с Зарубиным и с шестами проложили путь на левый берег. Караван тронулся медленно. Лошади то и дело проваливались в небольшие полости, где тальничек выглядывал из-под наледи набухшими почками.
Прошли благополучно.
Дальше хотели обойти берегом. Да неожиданный уступ опять преградил дорогу. Верхом было идти нельзя. Остался один вариант — через наледь.
Снова прощупывали ее шестами и медленно продвигались к правому борту, пока не уперлись в трещину, пропиленную водой во льду. Лед был толщиной больше сажени. Ни перепрыгнуть, ни обойти. В полуверсте выше по течению появились черные окна островков — предвестников конца наледи. Но чтобы пройти полверсты, потребовалось больше часа.
Вконец промокший, отряд стал биваком на первом же сухом месте. Сухостой тянулся верх по реке сплошной полосой, указывая на то, что наледь «гуляет» из года в год по долине, а постоянного русла у реки здесь нет. В этом сезоне наст льда был, видимо, максимальным, поскольку вмерзшими в лед оказались массивы живого леса, только-только готовившегося раскрыть почки на лиственницах, хотя в округе лес уже буйствовал зеленью давно.
Измученные люди сушили одежду. Раскидали по сухой прошлогодней траве груз. Лошадей отпустили пастись.
Теперь роль каюра выполнял Савва Сметанин. В отличие от Истера, он был любитель хорошо поспать. Но теперь работы у него поприбавилось, и потому выглядел он сумрачным. То без надобности кричал на лошадей, то распекал кого-то, кто не туда положил через , брошенный им же в траве. В нем проявилась какая-то ранее не свойственная ему суетливость. Но работу свою делал исправно.
Народ попритих. Поход оказался более тяжелым, чем все предполагали. Об этом же думал и Метенев.
«Надо дать отдохнуть людям. Сам пройдусь по правым притокам Хблуи. Где-то должен быть перевал в Тыры. Продуктов опять же мало. Если ничего охотники не добудут, голод неизбежен. Пустынные места… И плохой видится конец. Не вернуться ли по Хблуе вслед отправленному отряду?…»
Сомнения терзали и ночью. Не спалось. Уже под утро хотел было выйти из палатки, как услышал разговор. Узнал голоса работника Тимофея Петрова и горного ученика Ивана Полякова.
Петров: «Все одно с голоду подохнем. Ни охоты, ни рыбалки. На что нам эта канитель? Драпать надо вниз по Хблуе! Пока лето, выберемся к Алдану, а там, глядишь, лодки купцов подберут. Им работники за кусок хлеба во как нужны…» — и большим пальцем руки провел по горлу.
Поляков: «Нет. Я останусь. Хочу рудознатцем стать. Да и берг-гешворена подводить не хочу, ищи кого-нибудь другого…»
Петров: «Ладно. Только… только ты никому о нашем разговоре не доноси. Если уйду, только к вечеру берг-гешворену скажешь…»
Метенев вышел из палатки. Потянулся. Посмотрел, как солнце, чуть коснувшись далеких гор, снова набирало высоту. При этом было каким-то большим и красным.
«К непогоде, — промелькнула мысль. — Еще этого нам не хватало в дополнение ко всем невзгодам».
Подошел к костру. Заговорщики притихли.
— Ты вот что, Тимоша, — заговорил спокойно Метенев. Парню голову не дури. Сам башку свою в пекло суешь и парня туда же воротишь? У меня на всех власть здесь распространяется. Потому, если сбежишь, велю поймать и примерно наказать в назидание тем, кто легкой каши хотел поесть.
Афанасий поворошил угли в костре и добавил:
— А впрочем, можешь идти… Все равно сгинешь где-нибудь. Не медведь, так тайга приберет. На корм птице и зверю пойдешь. Места здесь гиблые, сам видишь. Но только ни ружьеца, ни харча! Харч нужен тем, кто вкалывать будет и руду добывать матушке-государыне и Отечеству нашему.
Петров молчал. Потом заговорил:
— Я охочий человек, не подневольный. Сам напросился к тебе, сам и уйду. Мне ничего не надобно. Но вся эта затея зряшная. Людей погубишь и сам сгинешь. Вон, Истер говорил, сколько тайга-матушка к рукам прибрала купчиков да казачков, что ясак собирали?.. А пошто? Сюда ни лошадьми, ни судном не пройти, даже если руду найдем ишшо. А найдем руду, сколь народу потом еще сгинет…
— Ты не наставник Божий, чтоб о других хлопотать… Ступай один, куда хошь, коль тебе предприятие мое опостылело. Но только сгинешь и смуту посеешь в народе…
«»
Ночью Тимофей сбежал. Не шел, а словно катился вниз по реке, стараясь быстрой ходьбой, а где и вприпрыжку по камням, избавиться от наседавших комаров. Все, что он взял с собой, так это были куртка, шапка да исподняя с котелком. Топор и нож были за поясом. Из продуктов было несколько сухарей, горсть соли да немного крупы.
Все свои надежды связывал с тем, что догонит отряд, ушедший раньше по Хблуе. И была еще одна мысль, которая сверлила его сознание. Брошенное мясо медведя… «А ну-ка не больной он вовсе и Истер просто побрезговал есть червивое мясо. Найти бы его. Тогда ему нипочем, догонит караван…»
Дойдя до излучины, где Карп с Истером на склоне бросили медведя, он, не переводя дыхание, начал подниматься вверх к лесочку. Несколько ворон сидели на деревьях, указывали на то, что мясо там. Когда он подходил к ним, они перелетели чуть дальше, сопровождая путника криком.
«Ничего, и вам достанется. Только доберусь…» — почти задыхался Тимофей.
Но только он приподнялся к нагромождению камней, как обмер. За глыбами, под которыми находилось заваленное Истером и Карпом медвежье мясо, в двух саженях от него послышался рык, а затем вверх полетела щебенка, коренья…
«Спаси и сохрани, Господи!» — Тимофей перекрестился и, тяжело дыша, стал за дерево, вытащив остро наточенный топор.
Вначале ему почудилось, что это убиенный медведь ожил и выбирается из-под камней. Потом сообразил, что это другой медведь пришел на дармовую и уже поддавшуюся смердению добычу…
В это время из-за нагромождения камней показалась голова медведя. Зверь был занят собой и не чувствовал рядом находившегося человека. Снова принялся рыть подкоп под завал из камней, который сделали Карп с Истером.
Вторая мысль, пришедшая в голову Тимофея, — бежать. Однако сообразил, что, если он себя выдаст, медведь может броситься за ним, охраняя свою добычу. Тогда ему несдобровать. Страх вызывал испарину. Он чувствовал, как капельки пота текли за шиворот, как звенели комары у самых глаз, как садились и впивались в лицо. Он стоял, не шелохнувшись…
Тимофей был не из робкого десятка. О его кулаках Готовцев говаривал, что такими можно быка валить одним ударом меж глаз. Он, конечно, не валил быков таким образом, но, когда резали трехгодовалых бычков, он во хмельку иногда на спор рога выкручивал так, что бычки падали, а другие начатое им довершали уже ножом…
Постепенно страх прошел. Прошла испарина. Спокойно вытер лицо. И тут не то что шальная, но бесшабашная мысль коснулась его сознания, от которой он крепче сжал топор.
«А что если подойти к медведю из-за камней и, когда тот поднимется в очередной раз, что есть силы ударить? И мясо будет, и больной медведь не понадобится… Небось, не все медведи тут червивые… Авось, удача выйдет…»
Очередной раз голова медведя показалась из-за камней и снова опустилась. Оценивая теперь ситуацию более спокойно, Тимофей уже не всорпинимал зверя таким громадным, как вначале.
Между ним и медведем стояла еще одна толщиной в полторы четверти листвяшка, к которой можно было подобраться, не опасаясь. Останется не более сажени, и тогда…
Тимофей легко преодолел это расстояние. Именно в это время поднял из-за камней голову медведь и вперился глазами в стоявшего за деревом человека. Медлить было нельзя. Когда глаза их встретились, Тимофей одним прыжком оказался рядом и вложил в удар всю свою недюжинную силу:
«Э-э-х!»
Вскрик ва-банк идущего человека эхом пронесся в долине…
«Э-э-эх, э-эх, э-эх…»
От неистового удара медведь свалился. Упал, потеряв равновесие, и Тимофей. Он видел, как глубоко топор пронзил череп зверя, но не был убежден, что на этом все кончилось. Выхватив из-за пояса нож, он приподнялся и, не медля, занес его над тушей сраженного зверя, направляя удар в шею, но, оступившись, промахнулся, рухнув под ноги к нему. Тот судорожным движением взял в охапку охотника и сдавил… Тимофей почувствовал боль в плече и что есть силы вырвался из смертельного объятия животного. Отполз, выхватил вонзенный в башку зверя топор и в исступлении снова ударил медведя острием, но уже … мертвого…
Сняв рубаху, Тимофей заметил, что рана была неглубокая. Промыл ее в лужице поодаль. Боль постепенно стихла. Сам попил водицы из-под мха, посмотрел на зверя.
Это была медведица. Потому-то и показалась ему не такой большой. Топор пришелся на переносицу. Вошел настолько глубоко, что Тимофею показалось даже, что вылетели мозги. Настолько был силен удар. Он хотел было перевернуть зверя, но тот все-таки оказался тяжелым.
«Много мяса… Хватит всему табору…»
Ему почудилось, что это не он сказал самому себе, а кто-то ему подсказал.
«Может, действительно вернуться… С мясом. Мол, на охоту пошел…»
И сомнение начало разъедать его душу.
«Посмотрим», — сказал он себе и принялся разделывать тушу.
За этой работой и застал его дождь. Он навалился стеной так быстро, что Тимофей еле успел вырубить палки, прислонить их к дереву и накидать роскошного лапника из лиственницы и кедрового стланика. Сверху кинул шкуру медведя. У входа зажег костер. Уже промокшим насквозь, натаскал валежника и сухих бревен.
Варил мясо долго. На всякий случай… Странно, но от переживаний есть не хотелось. Наконец, достал ножом аппетитный кусок с котелка.
Тимофей первый раз ел медвежатину. Она имела какой-то специфический запах, но это не остановило голодного человека. Он доел все, что было в котелке, затарил новый и поставил на костер. И тут забылся беспокойным сном.
Ему снился почему-то луг, по которому не то бежала, не то плыла девица. В ней он узнал сестру приписанного к якутскому заводу крестьянина Митрия, которая нравилась ему давно. Он хотел дотянуться к ней, но не мог, тяжесть нависла на ноги, и… он проснулся.
Ноги затекли. Тимофей заснул сидя, обронив на колени руки и голову. В пальцах рук покалывало. Нога и плечо ныли. Тимофей потянулся. Шалаш, наспех сделанный им накануне, не протекал. Догоревшие угли отдавали теплом. Подбросил дров. Вытащил уварившееся мясо. Положил его на бревно. Снова поставил котелок…
«Наши там голодают, а я шикую…» — опять засверлила мысль беглеца.
Когда разделывал медведя, Тимофей пристально всматривался в мясо. Мясо как мясо. Медведица вышла из зимы упитанной, без медвежат. Жиром заплывшие бедра не трогал. Брал вырезку. Желчь повесил над шалашом, чтобы сохла. Печень, показатель болезни зверя, тоже оказалась чистой.
«Странно, шел к закопанной мертвечине, а вышло есть свеженину. Нашим бы по кусочку. За милую душу кинули…» — опять неотступно преследовало сомнение.
«Не догнать мне, видно, Истера с лошадьми. Надо возвращаться. Вот дождь спадет. Все равно никто со стоянки в дождь не пойдет. Догоню…»
И, сделав такой вывод, ему на душе стало легче. Округа, заститая пеленой дождя, уже не казалась суровой.
Но дождь шел и на второй, и на третий день… Трогаться от обжитого и сытого места было глупо. И он ждал…

«»

Метенев поднялся поздно. Ночной разговор его почему-то утомил, и он заснул тяжелым и беспокойным сном, как только солнечный луч коснулся палатки. Народ по случаю объявленного им отдыха пребывал в безделице. Большей частью спал. Другие пытались из-под наледи выловить по весеннему опыту хариуса. Не получалось, хоть «сикарашек» на наледи в отдельных местах лежало слоями.
— Должна же быть где-нибудь рыба-то, коли корм есть!? Эхма, Истера нет, — ворчал Зарубин, бродя по краю наледи.
— Вверх рыба ушла, однако. Что ей здесь делать. Зиму под наледью, летом — выше, так старики говорят в тайге, — размышлял Савва Сметанин.
Метенев среди спящих в балагане не обнаружил Петрова. Поляков спал, накрыв голову курткой. Его не хотел будить. Обошел лагерь. Спрашивал, но никто не видел Тимофея. Посидев немного у костра, велел Сергею Пашкову собрать всех к нему.
Люди, почувствовав что-то неладное, собрались быстро. Молчали. Кто, проснувшись, подсел к костру, позевывал. Косился то на солнышко, то на реку. Солнце заходило в черную тучу, предвещая новую непогоду. Сразу похолодало.
Метенев говорил, как будто с самим собой, словно размышляя. Ворошил палкой угли в костре. Говорил негромко, голос был спокойный и уверенный.
— Петров сбежал… Надоело ему судьбу с нами мыкать. Ушел искать лучшую долю. Но эта лучшая доля для него может обернуться худшей. Если догонит караван с Истером, может, и дойдет с нашими людьми до Арбатылы. Если нет, сгинет где-нибудь в Хблуе или в Тырах. Одному в тайге погибель. Мы же с вами государево дело важное страдаем. Нам до осени топтать тропы надо и руду искать. Харчишек, конечно, маловато. Но Бог даст, добудут нам казачки что-нибудь. Истер говорил, прокормиться здесь можно. Шарыпов со своими другами на рыбе и мясе жил. Ничего. Вернулись с рудой. И нам когда-нибудь повезет… Потому я решил завтра уходить на 3–5 дней с частью людей искать перевал на Тыры с попутным сыском руды. Пойдут все ученики и Сметанин с Зарубиным. Остальные останутся ждать нашего возвращения, следить за оставшимися лошадьми и охотой промышлять — птицу какую, зверя или рыбу. Ягодой прошлогодней тоже не гнушаться…
— Жаль, Истера нет, не голодали бы, — почесал затылок Готовцев.
— Самим надо присматриваться что к чему да на ус мотать. Может, и польза какая будет, — закончил Метенев и пошел к палатке.
Но все планы наутро спутал новый дождь. Он начался тихо и вкрадчиво, пока в долину не опустилась сплошная облачность. Потом монотонно дождь шел день и ночь с небольшими перерывами. И так четыре дня. На пятый облачность растащил ветер и люди, вконец измученные бездельем и недоеданием, жгли большой костер, сушились. Но еще сутки вода не падала. Боковые ручьи гудели паводком. От наледи шла испарина. Белоснежные облака еще цеплялись за вершины гор. Тайга на склонах стояла настороженная.
Наконец, Метенев решил выходить. На животах отъевшихся из-за вынужденного простоя лошадях не сходились ремни. Зарубин поругивался, а Савва Сметанин откровенно намекал:
— Если так дальше пойдет дело, придется поступиться одной-другой животиной аль жеребятами и на шашлыки пустить… Что маяться от голода, когда гора мяса за тобой сама ходит…
Метенев слышал это, но промолчал. Про себя он давно размышлял, что такой момент может наступить, но что это произойдет так скоро и тем более летом — не думал. А ведь возвращаться не скоро, не раньше октября, когда Алдан станет… За неприкосновенность осеннего продовольственного запаса он назначил Прижимова, а Готовцеву приказал глаз не спускать с него и, чтобы не случилось, не прикасаться до сентября к продуктам, заготовленным про запас.
После дождей неожиданно налетели тучи комаров и буквально атаковали всех. И лошади, и люди тянулись к костру, дымокурам. Около них только было спасение.
«Ни одно, так другое», — уныло размышлял Метенев и стоянку покидал со смутным беспокойством. Невеселые лица провожающих смотрели на него с надеждой…
— Эй, гляди, беглец возвращается! — крикнул вдруг Зарубин.
Берг-гешворен посмотрел вниз по реке. По террасе, чем-то тяжело груженный, подходил Петров. У кострища почти упал. Вытащил затекшие плечи из-под лямок мешка почти лежа.
— Прости, господин берг-гешворен, подурачился маленько, не буду больше! Вот и гостинцы принес…
— А что с плечом?
— Медведь потрогал маленько, но не оплошал, как видишь. Вот ляжку отнял у него.
И показал на покрытый сукровицей мешок.
— Здоровый медведь-то? — спросил Карп.
— Медведица, не медведь. Жирная с берлоги вышла. Знать, не больна. Четыре дня ел и вам велел.
Он улыбнулся и подал руку Готовцеву.
Метенев ничего не сказал Тимофею и пошел к связке уже завьюченных инструментом и всяким скарбом лошадей. Что-то сказал Сметанину, тот кивнул и развьючил животных.
«»
Весть, что вернулся Тимофей Петров, собрала весь лагерь. Пылал жарко костер. Рубили мясо и бросали в большой казан на тагане. Люди ожили. От костра пахло варевом. В животах у всех бурчало предвкушением сытного обеда. Живо пытали разговорами Тимофея — как и что. Тот нехотя пересказывал, поглядывая настороженно в сторону берг-гешворена, сидевшего на пне поодаль и писавшего что-то в дневнике. Потом и тот подошел к костру.
— Ладно, кто помянет прошлое… Где медведь? Далеко отсюда?
— Почти день ходу. Там же, где Истер с Готовцевым медведя закопали…
— Одной лошади хватит, чтобы привезти тушу?
— Лучше две. Одна не поднимет. Мясо в ручье сложил. Чтобы не пропало. Холодная вода еще.
Вокруг одобрительно зашумели.
— Ладно, отдыхай! Готовцев с Бобровским пойдут и привезут мясо. Пусть отъедается народ. Мы тоже поедим да работать пойдем.
Кто-то из горных учеников крикнул: «Ура!» Все загалдели. Метенев посмотрел на них и улыбнулся себе в бороду.
«Кажется, отогрелись немного души у народа. Главное, что все в сборе и сыты. Значит, предприятие продолжается…»

«Геологи, или преданные забвению…»

Дорогие земляки, вышло второе издание книги Кокина Александра Васильевича — «Геологи, или преданные забвению…». Второе издание объединило в себе два тома, «Первые», о первопроходцах Восточной Сибири и первооткрывателях якутских месторождений, а также книга вторая — «Одержимые», о невероятном подвиге геологов, политзаключенных и простых советских людей 30-х и 80-х годов прошлого века, открывавших несметные богатства Крайнего Севера.

b4b

Третья книга: «Последние… или начало конца» будет объединена со сборниками стихов автора «Прости меня» и «Письма женщине» и издана вторым томом в январе 2010 года.

Роман «Геологи» описывает реальные события освоения Восточной Сибири, начиная с 1726 и до наших дней. Содержит известные имена участников событий почти 300-летней истории исследования территории и геологии Восточной Сибири. В романе история и вымысел сплетены в круговорот событий вокруг геологии пятой части территории государства Российского.

База романа первой книги  «Начало» построена на исторических  документах «Тамгинский завод и якутское серебро» под редакцией и составителя выдающегося подвижника истории горного дела Н. С. Корепанова, а также на архивных материалах, с которыми удалось  познакомиться автору, включая работы известного российского геолога В. Амузинского и других специалистов, историографов, вспомнивших к трехсотлетнему юбилею геологии России имена первопроходцев и не позволившие предать их забвению.

Вторая и третья часть книги охватывает период освоения недр Восточной Сибири от  начала тридцатых годов ХХ столетия, и по сей день.

Автору хотелось отыскать ответ на мучивший его вопрос. Почему геологи, отдававшие во все лета лучшие годы своей жизни, всегда к концу ее оказывались обездоленными и забытыми, а горную ренту «стригли» другие, не видавшие ни гор, ни руды, ни нужды, ни лишений… А потому роман-трилогия представляет собой откровение, с которым автору хотелось бы поделиться не только со своими коллегами-геологами, но и с людьми, не утратившими романтизм освоения неведомых пространств от Урала до восточных границ Сибири в эпоху господства рыночного чистогана.

Заинтересовавшимся, книгу можно приобрести в Санкт-Петербурге у Кокина А. А. (+7 812 749 49 30). В Москве у Кокина А. Г. (+7 495 965 02 30). Стоимость 1 тома, Книга 1-2, 290 руб. Стоимость пересылки не включена.

Рассылка в библиотеки будет осуществлена до марта 2010 г. Интересные отрывки 1 и 2 книг постараюсь выложить в ближайшее время. Отрывки из Книги 3, доступны на сайте по ссылке. Всех хандыгчан с наступающим Новым Годом!

Вы ведь наша …

Далекий 1963 год… Мы получили приглашение от директора ХСШ Григория Пунхаевича Кима. Видимо, Г.П. Ким был незаурядной личностью – я его узнала в Якутском аэропорту, когда летела в отпуск, хотя никогда не видела, только слышала о нем по рассказам учителей. Мы дали слово директору школы, где работали после окончания Иркутского университета, остаться еще на год, за это время директором ХСШ стала Дия Витальевна Андросова. Ехали в Хандыгу из Теплого Ключа на грузовой машине, крытой брезентом. Нас приняли хорошо, я начала работать учителем математики, а Владимир Михайлович – инспектором в РОНО. Дочерей устроили в садик, а сына (ему было 1,5 месяца) – в ясли. Проработали в Хандыге ровно 30 лет: приехали в августе 1964 года, а уехали в августе 1994 года.
Читать далее «Вы ведь наша …»