Первое воспоминание

Мое первое воспоминание о Хандыге связано с детским садом. Тогда впервые во мне проявилось то, что впоследствии принесло множество неприятностей и хлопот — как мне, так и моим близким. Проявилась черта, ставшая впоследствии жизненным кредо: «свобода — высшая ценность». Тогда это казалось детским капризом и нелепым упрямством.

Меня привезли на Север в возрасте пяти лет. Мы жили у родственников, на улице Набережной, в ветхом доме, который казался мне дворцом. Мама с трудом нашла работу, устроившись в ОРС — отдел районного снабжения — экспедитором. В её обязанности входило принимать груз с баржи на машину в речном порту, ехать с водителем до склада и там сдавать на склад, заодно принимая участие в погрузке и разгрузке, когда требовалось. Причём, часто работа затягивалась до полуночи и позднее, поскольку навигация на Крайнем Севере — это как битва за урожай на Кубани. Крайне удачным для семьи стало то, что мне дали место в детском саду. В него тогда записывались в очередь за год вперёд.

После первого дня пребывания в заведении, я сообщил маме, что больше туда не хочу. Она объяснила мне, что ей очень нужно работать, что соседям трудно за мной смотреть, что старшие мальчишки меня испортят. И что ей тяжело убегать с работы, чтобы покормить меня. Мы не поняли друг друга. На второй вечер я завел речь о некачественном воспитании и условиях содержания. Мама задавала наводящие вопросы. Я пытался угадать, на чём сделать упор.

Разумеется, не стоило рассказывать, как меня научили подглядывать за девочками. И как наругали в первый день за саботаж обеда. То, что на второй день меня уличили в подстрекательстве к всеобщему бунту, также осталось за кадром. И, самое печальное — маму не интересовало ужасное ограничение моей личной свободы. Вобщем, я лихорадочно подыскивал формулировки. И тут она спросила — может, там плохо кормят?

Подсказка подоспела как нельзя кстати. Мне без труда удалось живописать все ужасы отвратительного детсадовского питания, завершив картину предположением о том, что, кажется, я скоро умру. Мама сказала — не выдумывай, ещё немного меня пожурила и отправила спать. Засыпая, я успел составить план последнего сражения…

На следующий день, про приходу в учреждение, воспитатели были поставлены в известность о том, что я отказываюсь есть в знак протеста. Полемика переросла в поджопник, что окончательно подтвердило слабость противника на этом направлении. На обед давали картофельное пюре с жареным луком — ну там, с краю, совсем чуть. Мне пришлось проинформировать взрослых о своей скорой смерти, потому что лук жаренный, а я такой не ем. Лук убрали, но это не помогло. Принесли новую порцию картошки. Я изобразил отвращение и съел. Далее, вместо тихого часа, меня реанимировали, приводили в чувство и вызывали скорую, кажется. По крайней мере, одна тётенька, в белом халате, с уколом в руке, там точно была. И она испугалась больше всех. Только сначала, конечно.

Далее вызвали родительницу маленького кровопийцы, вручили ей меня с кратким, но ёмким, напутствием, и моя жизнь вернулась в прежнее весёлое русло. Мама по 12 часов пропадала на работе, папа неделями был в рейсах, и сам бог велел мне реализовать свои юношеские мечты в полной мере. Стрельба из лука стрелами с гвоздиком по друзьям, поджоги сараек, запускание змеев и прочие утехи бурной беспризорной жизни уже к семи годам сделали меня опытным бродягой, познавшим оборотную сторону жизни. А самое главное — отвоевавшим свою свободу. Вот такой вот детский сад.