Часть вторая

Красный блокнот

Бойцы лежат в подвале. Сверху доносится шум боя. Все спят. Кто прислонился к стене, кто забился в угол, кто положил голову на колени друга — каждый устроился как смог. Только Федор не спит, сидит с красным блокнотом в руках. Это блокнот Хохлова. Весь исписан изречениями, цитатами, стихами… Хохлов, наверное, был поэтом… «Был»… Он погиб днем раньше, здесь же, в доме, в подвале которого они сейчас отдыхают. Ему осколок прорвал живот, и умер он мучительной смертью. «Федя, друг, застрели меня, видишь, как я мучаюсь… Ма-ма…» — хрипел он. Неприятная тошнота до сих пор стоит в горле у Федора. Какие же люди погибают!.. Хохлов любил шутку, всякие курьезы, любил высмеивать, притом очень едко. На фронте шутка и смех нужнее, чем в мирной жизни. Острое слово солдата подстегивает, всякая шутка отвлекает его, она для солдата — эликсир настроения.

Когда автоматчики все остались живы после той памятной неистовой бомбежки, Хохлов, сидя по шею в земле, сначала поковырял в ушах, неистово замотал головой, затем сделал вид, будто улыбается, и, шевеля губами, начал креститься. Что он там говорил, никто, конечно, не слышал, но все заулыбались. Потом он рассказывал, что благодарил фрица за столь чудную баню, чем очень развеселил всех бойцов, и те пообещали устроить немцу не менее приятную баню и полоснуть его грязную спину автоматной очередью.

В тот же день, когда Федор и его друзья попали под бомбежку, 13 августа, 1243-й полк отбил три контратаки и уничтожил 350 фашистов. А вечером в сумерках две роты автоматчиков под поддержкой минометного огня и танков отбили у противника Ржевский лес. В отместку враг обрушил на них шквал артиллерийского огня. Под утро от всего Ржевского леса, занимавшего 25 квадратных километров, остались лишь черные, обугленные стволы деревьев. По всему лесу пылали островки пожаров. Дым валил черной тучей, его едкий запах заполнял окопы, забивая нос и легкие. В окоп, где устроился Федор, упал камешек. Догадавшись, что камешек летит от Хохлова, пополз к нему. Тот откуда-то раздобыл чайник и вскипятил в нем чай.

— На, пей чай. Легче будет переносить вонь фашист скую. — Сказал Хохлов, наливая для Федора чай в флягу. — Поддал же немец жару! Видать, ни единой живой души в лесу не оставил. Хорошо, что мы у него под самым носом… Как думаешь, вот-вот припрет, наверно? Тогда, братец, считай, что это у нас последнее чае питие. А? Эх, докторшу «Катюшу» бы позвать… Она, милая, быстро бы их успокоила.

—Ы-га, — согласился Федор, отпивая чай маленькими глотками. Каждый глоток горячего чая, очищая рот,

глотку и желудок, помогал дышать легче и свободнее. «Как додумался Хохлов вскипятить чай? Неужели он так спокоен?» — подумал Федор и внимательно посмотрел на друга. Красные глаза, бледно-серое лицо ни о чем не говорили. Так оно и должно быть. Но вот у него трясутся руки. Да, он волнуется. Да какие тут нервы надо иметь, чтоб не волноваться?

Несколько позже, когда по одной и той же ложбинке два дня подряд пытались продвинуться в город, Федор видел, как Хохлов после очередной неудачи выносил раненого. Он тому читал стихи:

Я к себе домой вернусь. Посажу цветок в саду. — Он цветок из всех чудес Мне милей, — тебе скажу.

В те дни склоны холмов Ржева стояли, ощетинившись бойницами пулеметных амбразур. И, казалось, что, чем больше людей шло по той ложбине, тем быстрее их убывало. Вступающие в бой не всегда шли уверенно.

Раз Хохлов участвовал в расстреле человека, поднявшего панику.

— Федя, знаешь, я раньше ненавидел таких. Ты идешь в атаку, а он, гад такой, назад тянет. Но как он кричал! Просил перед смертью: «Не изменник я! Сообщите домой, что в бою погиб!» А знаешь, что говорил Ленин о трусах?

— Хохлов, стараясь успокоиться, вытащил из кармана свой красный блокнот и быстро нашел нужную страницу.

—Ага, вот она: «Расстрел — вот законная участь труса на войне». Но нельзя же так пачками…

Хохлов виновато улыбнулся:

— Извини меня, Федя. Я чую, скоро мне конец. Так я долго не протяну. Не трус я, Федя, сам знаешь. Но сей час ни за что не пойду расстреливать осужденных три буналом…

…Кто-то дергает Федора за рукав. Он не знает, сколько времени спали, до него сразу дошла команда:

— Подъем!

Пока бойцы ели, лейтенант Ситников читал сообщение Совинформбюро. Из сообщения выходило, что у Сталинграда и на Кавказе наши еще не остановили наступление фашистских армий.

— Товарищи бойцы, мы тоже стоим на Волге, мы здесь сражаемся за Сталинград! — Командир, отложив газету, сказал громко. — Наши успехи — помощь Югу, Сталин граду. За Сталинград! За победу на всех фронтах!

«Вишь, какой оборот. Мы говорим, тяжело здесь! Там, выходит, еще тяжелее», — подумал Федор, когда выходили из подвала.

На улице все грохотало, гремело. Здесь, в городе, все иначе. Не знаешь, откуда будет бить фашист. Бьет из окон, проемов дверей, с чердака, со всех щелей. На балконе — пулемет, в подвалах — орудия и минометы. Куда ни кинься — везде мины. Потому-то сегодня идут в соседний дом через туннель канализации.

— На третий этаж! Третий надо брать! — Ситников, стоя на площадке лестницы, кричал резко и зло.

—Быстрее! Быстрее, говорю!

Ведя огонь из автоматов, стали подниматься по лестнице. Но взорвались две-три гранаты, брошенные сверху, и бойцы откатились назад. «Стой! Вперед!» — Ситников сам побежал наверх и кинул две гранаты одну за другой. Бойцы Пошли за ним. Затрещала пулеметная очередь, и бойцы снова отпрянули назад.

— Вперед! Вперед! — Ситников снова кинул гранату. Бойцы снова побежали наверх. Где-то совсем близко по слышался взрыв. Тут же, на верхней площадке лестницы, путь преградили фашисты, и началась жесткая рубка из автоматов. Наши, поднявшись еще выше, закидали коридор гранатами и, не прекращая огня, устремились в комнаты. Федор очутился в первой слева комнате, где сквозь дым ничего не было видно. Вдруг на подоконнике появилась чья-то тень. Удержавшись от выстрела, Федор понял, что это свой, поднимается на веревках. Подскочив к нему, втянул его в комнату.

—Откуда ты?

—Как откуда? Снизу.

—Этих ты укокошил?

—Я. Подожди-ка. — Боец побежал в угол. Ложей автомата ударил в штукатурку, где проходила отопи тельная труба и в образовавшуюся дыру дал короткую очередь. Затем достал из кармана «лимонку», быстро вставил запал, да сунул в дыру. Боец и Федор побежа ли к двери. Из комнаты, где взорвалась «лимонка», ни кто не выскочил. Палили из других комнат.

—Минутку. Я гранатки принесу. — С этими словами боец побежал к окну. А Федор начал стрелять в открытую дверь через коридор. Тут Федор заметил, что над ним летят две гранаты. Одна из них полетела в глубь комнаты, другая, ударившись в верхнюю колоду, упала перед ним на пол. Он ее рукой отшвырнул в середину коридора. Два снопа огня, два взрыва спереди и сзади заставили его замереть на мгновение. Федор встрепенулся, повел плечами и, почувствовав, что не ранен, стал отстреливаться. Вскоре до него донесся крик с лестницы: «За мной, вперед!» Стрельба, еще усилилась. «Это к нам», — подумал Федор и вскочил, собираясь прыгнуть в противоположную комнату. Но перед ним выросла чья-то фигура и замахнулась прикладом автомата. Федор подставил автомат и тут же увидел, что это наш боец. Тот, видимо, тоже понял, кто перед ним, успел отвести удар и, шевеля губами, проскочил мимо.

Федор устремился в противоположную комнату. У двери перед ним промелькнул приклад автомата. Увернувшись от удара, он увидел фашиста, который, выронив автомат, пытался вытащить кинжал. «Раненый что ли?» — промелькнуло у Федора, но успел нажать на крючок. Повернувшись, чуть не угодил в дыру от взрывов и огня. Затем вышел в коридор, где его и застало внезапно наступившее затишье. Шум боя с улицы не доходил до его слуха. Ничего не понимая, Федор молча постоял, пока не вошли в коридор двое наших солдат, кричавших время от времени: «Осторожно, свои!», «Это мы!»

Когда собрались, их оказалось человек 20. От отделения Федора, кроме него, явился лишь один.

— Товарищ боец, давай поищем своих, — предложил Федор бойцу.

—Давай, — отозвался тот.

Боец с небритой рыжей бородкой и Федор обошли все комнаты, лестничные площадки. Нашли трупы шестерых, а седьмой так и не сыскался. Они вошли в другую половину этажа. В комнате справа его тоже не оказалось.

— Эй, смотри, вон дверь, — указал боец. Дверь была не то жестяная, не то фанерная с черной краской. Федор, держа автомат наготове, левой рукой дернул за ручку. Тут-то Федор от неожиданности окаменел: перед ним стояло более десятка фашистов с автоматами наперевес. Ближний из них — детина огромного роста — держал винтовку со штыком. Ни Федор, ни те — никто не шелохнулся. Трудно представить, что произошло бы в следующее мгновение, но тут сзади резко застрочил автомат. Федор тоже нажал на крючок и дал длинную очередь.

— Фу-у-у… — с шумом выдохнул Федор и, обернувшись, с силой обнял бойца с рыжей бородкой. — Спасибо, друг. Спасибо… — Затем, успокоившись немного, вытер пот со лба и выразил удивление: — Посмотри-ка, нашли где прятаться. Что же это за комнатка?

— Не комната это, а гардероб. Тьфу, вонь-то какая… Пошли отсюда.

—Ну, спас же ты меня. — Уже в коридоре Федор поблагодарил еще раз.

—Да ладно, — тот махнул рукой. — А если бы тебя не было, я бы остался жив? Ты лучше на карман по смотри. Так без документов останешься.

Оказывается левый карман распоролся и из него торчит красноармейская книжка.

— Ну… А где у меня партийный билет, где блокнот?

—Блокнот-то еще ладно, вот билет — дело серьезное…

—Не говори так — мне оба нужны. Блокнот остался от друга. Пойдем поищем?

Пришлось опять .пройти по этажу. В комнате, где Федора ударил фашист, они нашли блокнот, почти весь обгоревший.

— Дай-ка. Что это? Стихи? Точно. Две строчки остались… — Боец повернул уцелевший кусочек к свету и начал читать:

Знай — никто его не убьет, Если ты его не убьешь!

— Это же Симонова стихи! А билет где? А-га, вон он!

— Где?

Боец пальцем показал наверх.

Партийный билет осколком так и влепило в стену. Его, осторожно выковырнув, вместе с остатками листков блокнота, бережно вложили в красноармейский билет Федора.

— Комиссару сдашь? — спросил боец, когда они спускались по лестнице.

— Ему, конечно, — согласился Федор и тут же изменившимся голосом добавил. — Хохлов был прав. Фашисты того и стоят; чтобы их уничтожали. Все беды от них.

За тот же Ржев

Воевать с фашистами всегда тяжело. Но ни раньше, ни позже Охлопкову не приходилось бывать в таком огненном жаре, как в августе 1942 года.

Такое впечатление осталось не только у Охлопкова. Известный советский писатель Илья Эренбург, побыпавший на всех фронтах Великой Отечественной войны как военный корреспондент, на вопрос, что больше всего запомнилось ему из четырех лет войны, ответил: «Ржев. Люди говорили мясорубка», газеты писали о «боевой выручке», а чтобы выразить это на человеческом языке, нет слов»{7}.

Другой писатель, Борис Полевой отмечал, что проехав десятки километров на машине по местам ржевских сражений, только раз увидел один, чудом уцелевший, скворечник. И об августовских днях 1942 года под Ржевом мы будем вести рассказ только на основании документов{8}.

Под Ржевом многое поражало воображение человека. От района с 150-тысячным сельским населением дожили до его освобождения 35 лошадей, около 20 коров, десяток баранов. От жителей самого города Ржева в живых осталось всего 362 человека . В воронках от крупнокалиберных снарядов, взорвавшихся вблизи города, образовались пруды диаметром шесть метров, глубиной в три метра, где хорошо прижились караси. Место, где шумел Ржевский лес с его вековыми дубами, только через четверть века ожило редкими, низенькими сосенками. Военный городок был разрушен так, что трудно было найти уцелевший кирпич.

Были моменты, когда человек мог потерять всякую надежду. Сводки, идущие с юга, огорчали всех. Иной от этих тревожных сводок терялся, впадал в уныние. Вдобавок целыми днями шли дожди и приходилось действовать без поддержки танков и артиллерии. Войска везде наталкивались на минные поля и проволочные заграждения. Каждый холм и склон таил в себе дзот, дот или батарею, которые били наверняка. Бомбардировщики и штурмовики буквально терроризировали пехоту. Вражеская артиллерия не переставала бить и ночью.

А наступление, с самого начала смахивающее на затяжные бои, продолжалось. Как объясняли потом командующие фронтами, иначе нельзя было: фашистская армия сплошной черной полосой подходила к Сталинграду и Северному Кавказу. Это единственное на всем советско-германском фронте наступление наших войск вынудило противника держать на Ржевском выступе 80 дивизий и не позволило ни одну из них перебросить на Юг. Мало того, фашистское командование сюда — под Ржев — вынуждено было перебросить из своих резервов еще 12 дивизий. Так, войска двух фронтов — Западного и Калининского — в августе 1942 года не дали угаснуть надежде в конечную победу, зародившуюся еще зимой в битве под Москвой.

А какой ценой? Имеются сведения, что на Ржевском направлении наших погибло больше, чем в Сталинграде и на его подступах. Бывали случаи, когда от вновь прибывших дивизий после четырехчасового сражения, кроме ее штаба, мало кто оставался в живых. Ведь и сейчас недаром генералы неохотно пишут о боях под Ржевом. Мы же приведем данные только по одному подразделению.

В Ржевско-Сычевской наступательной операции 375-я стрелковая дивизия участвовала в составе 58-й, затем 30-й армии с первых чисел августа. Сосед справа — 2-я гвардейская и сосед слева — 274-я стрелковая дивизии быстро утратили свою наступательную силу. И 375-я, выполняя роль ударной силы, стала прорывать оборону 255-й пехотной дивизии. Это и без того мощное соединение поддерживали 18-й, 481-й пехотные полки. Все же 375-я стрелковая дивизия 3 августа, отрезав железнодорожную линию и вклинившись в оборону противника, создала реальную угрозу окружения подразделений обороняющейся стороны. Она через три дня заняла Ржевский лес и стала вести бои на северной окраине города — в Военном городке{9}.

Основная тяжесть боев ложилась на пехоту. Дивизия только за неделю, с 10 по 17 августа, потеряла убитыми и ранеными свыше шести тысяч . Командиры всех полков были ранены или убиты. Смертельное ранение получил и командир дивизии генерал-майор Николай Александрович Соколов. Его прах покоится теперь на одной из площадей древнего русского города Твери.

В боях под Ржевом «в эти дни особенно отличился личный состав 1243-го полка» . Читаем краткое, лаконичное сообщение в архивных документах.

Чтобы перерезать полотно железной дороги, полк дрался три дня и три ночи. За первые два дня недосчитались 1145 человек. В каких только условиях люди не воевали? Из трех дивизионов нашей артиллерии из-за грязи после сильных дождей на огневой позиции оказался только один. Из минометного дивизиона приведено было всего три 120 мм миномета. Не сумев преодолеть болото и минное поле на юго-западной окраине деревни Теленково, 143-я танковая бригада вынуждена была поддерживать наступление пехоты огнем с дальнего расстояния. Авиация, и без того малочисленная, работала нечетко. Истребители на вызова прибывали с опозданием и часто возвращались ни с чем. Бомбардировщики 12 августа в 10 часов вечера по ошибке разбомбили командный пункт дивизии. Связь работала с перебоями. Из-за бездорожья бойцы ночью на своих плечах перетаскивали боеприпасы с тыла. Вывоз раненых с передовой без них не обходился. Автоматов и пулеметов было мало, не хватало винтовок.

Вот в такой обстановке личный состав полка, к примеру 11 августа, поднимался в атаку одиннадцать раз и отбил восемь контратак противника. Лишь на третий день, когда артиллерия сумела подойти на нужную огневую позицию, было перерезано полотно железной дороги. В тот же день при контратаке противника группа автоматчиков во главе со старшим лейтенантом Ситниковым уничтожила 350 фашистских солдат и офицеров.

В этих боях, где смерть отгонялась смертью, бойцов в атаку вели коммунисты и комсомольцы. Участник финской кампании, кавалер ордена Ленина капитан Николаев Алексей Васильевич, политруки Дунаев Григорий Иванович, Орлов Петр Алексеевич, Усвяцев Борис Львович, комсомолец, взорвавший в решающий момент ночного боя вражеский блиндаж, Алексеев Павел Васильевич — для бойцов были старшими товарищами, за которыми солдаты без страха смело шли в смертельный бой.

Эти имена взяты нами из документов тех лет.

А есть ли документальные сведения об Ф. М. Охлопкове и его участии в наступлении августа месяца 1942 года? Да, такие сведения имеются. Ниже мы приводим содержание наградного листа, составленного тогда на Федора Матвеевича:

«Охлопков Федор Матвеевич, командир отделения роты автоматчиков 1243 сп. 1909 года рождения, беспартийный. Калининский фронт, т. Охлопков своей храбростью не раз в трудные минуты боя останавливал паникеров и вел их опять в бой. Сейчас т. Охлопков командир отделения снайперов. Он уже обучил 9 человек стрелять отлично из любого положения»{10}.

К сказанному в наградном листе можно добавить, что Федор Матвеевич командиром отделения снайперов стал после ранения, полученного 18 августа. Из-за невозможности отправиться в тыл, он собрал легкораненых в отделении и, используя трофейные оптические приборы, организовал охоту за пулеметчиками, командирами и наблюдателями противника.

Отделение устроилось в подвале разрушенного дома вместе со взводом минометчиков. Подвал бойцы называли своим «штабом». В «штабе» они отдыхал и, ели и учились.

В день ранения Охлопкова полк штурмом взял хлебозавод и остался с 92 активными штыками. В эту цифру, видимо, были включены бойцы и отделения Охлопкова. О наступлении нельзя было и думать. По сведениям солдатского радио, сюда немецкое командование перебросило штрафников, которым за неделю пребывания в боях снималась виновность, а в случае смерти семье назначалась пенсия. Еще рассказывали, что командующий 9-й полевой армией Модель — тот самый, кого фашистское командование прославило как «льва обороны» — был на передовой и в батальоне смертников раздал каждому по кресту.

— Ох, надо бы вам ухлопать этого моделя-могеля, — подначивали минометчики снайперов.

—Нет, это вам сподручнее уязвить его душу, — отвечали снайперы.

Шутка шуткой, но положение осложнялось. Соответственно изменилась и тактика. Фашиста теперь поджидают наши. Наступал час снайперского огня. Прежним штурмовым группам давались задания уничтожить блиндажи, подвалы, где стояли минометы и орудия. Бойцы их забрасывали связками гранат и «КС» с горючим. Если не удавалось уничтожить эти огневые точки днем, то они ночью рыли подходы к ним. Пулеметы устанавливались в дзотах, минометы, любое артиллерийское оружие, противотанковые орудия и ружья ушли в укрытие и превратились в доты. Наверху ничего не осталось ни у врага, ни у наших. И люди, и боевая техника ушли в землю.

Фашисты стали бить из всех орудий по квадратам. Методично, не останавливаясь даже ночью. Иногда из общего гула пальбы выделялся рев шестиствольных минометов. Авиация бомбила в день раза два-три. 5 — 6 самолетов сначала сбрасывали обычные бомбы и затем на парашютах навешивали бомбы, начиненные гранатами. В таких случаях надо лежать, не поднимая головы. Это делалось перед самой атакой немецкой пехоты. Наши зенитчики тут же наловчились спускать их на землю, пробивая парашюты. Доставка боеприпасов, продуктов питания, вынос раненых в тыл — это было особо трудной задачей. К тому же появилась опасность вспышки дизентерии или любой другой массовой болезни. Но тут пришли на помощь сестры милосердия. Они по чьему-то распоряжению как-то ночью пробрались к окопам, принесли бинты, йод, белье, перевязали раненых, многих вывели в тыл.

«Штаб» снайперов, к счастью, оказался непробиваемым. Даже попав несколько раз под обстрел шестиствольного миномета, он не обвалился. Был случай, когда две тяжелые бомбы попали почти воронка в воронку. Подвал и это выдержал. Только выход из него каждый раз приходилось расчищать от груды кирпичей и обломков бетона. В расчистке выхода помогали соседи — минометчики. Сообща с ними укрепили подвал стволами разбитых пушек и кусками трубопровода.

Базируясь в этой «крепости», снайперы дрались в течение пяти суток. Сначала дела шли удачно. В первые два дня отделение отрапортовало об уничтожении трех пулеметных расчетов, шести наблюдателей, всего свыше 50 солдат и офицеров. В последующие дни счет уменьшался с каждым днем: фашист стал остерегаться.

Между тем подвал все больше начинал походить на ловушку, которая вот-вот, при первом же точном попадании крупнокалиберного снаряда, прихлопнет всех, как незадачливых мышат. Хоронили убитых в дальнем углу. Их с каждым днем становилось все больше.

Но приказ следовал один за другим: «Держаться!» К горстке обреченных чаще всех приходил исполняющий обязанности политрука роты Виноградов, которого, как искусного агитатора, вскоре отправят в Москву на какие-то курсы. Он же приносил пищу, воду, патроны. Призывы, связанные со Сталинградом, клич «За Родину! За Сталина!», в те августовские дни звучали с особой назойливостью. Чем тяжелее становилось положение, тем чаще упоминалось имя Сталина. И кто-то из снайперов как-то заметил: «Тоже заладил! Знаю, за что погибну. Ты лучше патроны давай!»

Этот крик отчаяния вырвался неспроста. На шестой день «штаб» отделения обвалился. Трое из бойцов были убиты, двое получили тяжелое ранение. Троих оставшихся в живых снайперов отдали группе саперов, занятых на срочной работе по минированию особо важного участка. Снайперы работали вместе с саперами и, в случае надобности, прикрывали их. 28 августа Охлопков, получив контузию от взрыва минного снаряда и удара осколка в каску, был отправлен в госпиталь, в Ивановскую область.

Итак, Охлопков почти весь август провел в огненном вихре, бушевавшем под Ржевом. Здесь, как мы знаем, он воевал как автоматчик и командир отделения. Здесь же встал на путь профессионального снайпера.

Ох уж эта слава

Дом солдата — это его окоп. Федор после госпиталя в этом «доме» находится уже дней двадцать. За это время окоп обзавелся «хозяйством», появились доски, солома для подстилки, несколько ниш для гранат и патронов, а также для провизии. Чуть дальше проходит траншея, по которой передаются распоряжения, приказы, приходят письма. Траншея для живущих в окопе — клуб, столовая, место отдыха, «площадь», где проходят митинги, обсуждение статей. Кое-кто имеет в окопах потайные печи-камельки. Старые солдаты рассказывают, что в первую империалистическую костер разжигали прямо в окопах или в траншеях. Сейчас трубу приходится прикрывать щитами из ящиков из-под патронов. У огня и греешься, и сушишься. Можно разогреть флягу с чаем. Когда ложишься спать, эти же доски можно снимать с трубы. В общем, жизнь шла своим чередом и солдаты свое окопное житье скрашивали как могли.

Но бои здесь шли без передышки. И та, и другая стороны упорно боролись за улучшение своих позиций. 17 октября утром 1-й стрелковый батальон внезапным ударом занял деревню Дурнево.

В первый день немец поднимался в контратаку дважды. Роты старшего лейтенанта Карасева и лейтенанта Ровнова, используя в качестве ударной силы сводный взвод автоматчиков, сумели организовать неожиданный кинжальный огонь автоматчиков из оврага, проходившего по восточной окраине деревни.

На следующий день немцы пошли с танками. Перед выступлением офицеры вскакивали на танки и, повелительно махая руками, что-то объясняли своим.

— Снять бы их, — как бы про себя проронил командир роты Ровное. Затем громко спросил: — Кто у нас хорошо бьет из винтовки?

—Есть такой! Он здорово стреляет. — Маленький рыжий солдат тронул Охлопкова за плечо.

—Как фамилия?

—Охлопков.

—А, помню. Ну-ка давай, боец Охлопков, уничтожь этих нахалов на танках!

Федор быстро перекинул винтовку на бруствер и произвел сразу два выстрела.

— Кто еще стрелял? — Почему-то сердито спросил командир.

—Да это он так стреляет — пуля за пулей. — Объяснил тот же рыжий солдат.

—Тебя не спрашивают! Не хватало еще адвокатов. — Пресек рыжего командир. — А ты, Охлопков, молодец! Ты далеко не отходи. Нужен будешь.

Скоро командир снова подошел к Федору:

— Видишь фашиста у пулемета? Сможешь?

К удовольствию командира, фашист был снят.

— А помнишь, товарищ Охлопков, ты у нас не хотел оставаться? Все твердил: к своим, к своим… Видишь, как у тебя сейчас дела идут. Хорошо ведь!

Да, Охлопков, как приехал в 179 дивизию, просил, чтоб его отправили в свою, 375-ю. Тогда же Ровное долго вел с ним беседу. Что, там якутов больше? Или он боится, что здесь друзей надежных не найдет?

— Я что? — Прямо сказал Ровное. — Если заслужишь, я сам буду тебе первым другом.

Люди нигде так быстро не сходятся, как на фронте. Сейчас Федор, куда ни придет, везде встречает знакомых и друзей.

Но это сейчас. А когда ехал из госпиталя, было совсем невесело. Нет ничего тяжелее, чем возвращаться из госпиталя на фронт. В течение трех суток, пока ехал в товарном вагоне, не знал, что с собой поделать. Как говорят якуты, ни сон не шел, ни еда не шла. Непрошенные навязчивые мысли носились в голове, словно кто-то сквозь его мозг тянул нескончаемую нить… Откуда только они берутся? Чуть закроешь глаза, тут же начинаются всякие сны… В вагоне ехали одни фронтовики, возвращавшиеся после госпиталя. Все, видимо, находились в таком же беспокойном состоянии, что и Федор. Кто всю дорогу играет на гармошке и поет то грустные, то разу дал о-веселые песни, кто остервенело пляшет, пока не свалится спать…

* * *

Леонтий Ганьшин, молодой боец, пришедший к Федору напарником после боев под Дурнево, молча стал протягивать веревку, по которой должно двигаться чучело. Он, быстрый и собранный в бою, в обычное время имел привычку вести себя так, будто все, что он делает, не имеет к нему, Леонтию, никакого отношения. И сейчас он веревку тянет как бы нехотя. Федор эти повадки своего напарника уже усвоил и не обращает на это внимания. Знает, что чучело вот-вот начнет двигаться.

Когда Леонтию предложили идти помощником к Сахарову, он ответил уклончиво, а к Федору сразу пошел. Что на уме у парня? Может, подумал, что они оба сибиряки? Внешность у Леонтия, как говорят ребята, самим богом создана для девчат: стройный, черные кудри, черные блестящие глаза, вдобавок, загар, который не сходил с его лица… Медсанбатовские девчата и в самом деле были от него без ума. А он делает вид, что их вовсе не замечает. Федору этот молодой сибиряк нравился, но не из-за внешности. Леонтий всегда спокоен, когда надо, проворен. Иные, хотя вначале загораются быстро, потом с такой же легкостью остывают. Таких Федор не любит. Леонтий же все необходимое делает хорошо и всегда вовремя. А как бежит в бою! Его легкость в беге Федору иной раз напоминала погибшего брата Василия…

Ганьшин мастер не только по чучелам. Он отлично делает маскировку, хорошо ставит макет. А как готовит ложные позиции! Сейчас он должно быть уже воткнул колышка два в 5 — 6 метрах друг от друга. Между ними натянет веревку. На палку с поперечником накинет шинель и сверху оденет каску. Чучело у него с двумя веревочками: одна идет с груди, другая — с ног. Если потянешь за нижнюю веревочку, чучело приподымается и, превратившись в «бойца», «побежит» по траншее. Леонтий своему «бойцу» накидывает на спину то винтовку, то автомат. Чучело часто становится и «командиром».

— Дай-ка твой дареный кисет, — подошел к Федору Леонтий.

—Спи ты до восьми, — тихо сказал Федор. Затем с нарочитым спокойствием добавил. — У тебя же свой кисет?

—Из твоего крепче…

«Ишь, рот затыкает, чтоб я не улыбался, когда к нему приходят девчата из медсанбата», — подумал Федор и, не выпуская кисета из руки, протянул щепотку махорки.

А кисет этот не то, что его девчата. Правда, не надо было рассказывать, откуда он достался. Кисет Федору нравился. Сшит из белого плотного холста. Вышит узор зелеными и красными нитками. Один кармашек для спичек, другой для трубки. Как кончишь, затягиваешь шнуром и свернув, завязываешь двойным узлом.

Из госпиталя около полусотни выздоравливающих отправили в один из колхозов Ивановской области на уборку урожая картофеля. Пробыв там около недели, Федор так и не увидел ни одного мужика, кроме трех-четырех старичков. Везде женщины. Председателем и то была женщина. Солдат встретили с нескрываемой радостью. Как только сошли с машин, прямо на поле угостили вареной картошкой и свежим парным молоком. Затем все пятьдесят человек разобрали по звеньям в два-три человека. Федор попал в одно звено с солдатом, хромым на одну ногу. Женщины жалостливо судачили: «Бедный, еле-еле ковыляет», «Не дай бог всем нашим такое испытать»»

— Что вы, девоньки, он же кавалер хоть куда, — рассудила звеньевая Мария. — Мой таким вернется — за счастье сочту.

Бабы жалели раненых. А Федору жалко было их самих. Одеты они были в потертые сатиновые штаны и блузки из парусины, а то и просто из куля. Кроме картошки и молока, другой еды у них не было. Все же на все поле стоял веселый гомон. Когда пришла пора отъезда солдат, устроили настоящие проводы. Каждому дали в мешочке картошку с салом. Шумели, волновались, как будто провожали мужей и братьев.

— Ты, Федя, нас не осуждай. Мы — бабы такой народ. — Обняла тогда Мария Федора и, даря тот самый кисет, добавила: — Бывай здоров. На те, пусть будет памятью о нас. Когда тебе будет тяжело, пусть прибавит силы и бодрости…

Что греха таить, у Федора от волнения тогда навернулись слезы… Такой уж этот кисет. Ведь он ту Марию, не то что тронуть, даже не поцеловал…

Федор остановился у камня, лежащего наполовину в земле недалеко от трех сосен. За камнем надежней будет. Перед ним редкие кустики, под боком овраг.

Уже светает. Слякотно. Видимо, снег выпал да быстро растаял. В эту пору у себя дома он белковать ходил, привозил по мягкому и не глубокому снегу дрова или сено. Оказывается, как тогда все было просто и легко! Промокнешь — пришел да переоделся, устал — отлежишься. Здесь же иной раз целый день промокший ходишь. А еще говорят: что тебе, ты же охотник. На самом деле далеко не так.

Федор нарвал засохшей травы и сделал себе лежбище. С правой стороны камня воткнул сухие ветки тальника и заслонил пучками той же сухой травы.

Местность напоминает Федору его родной алас. Тут больше берез и разнообразнее: ивы, тальник, лишь на низинах растут дуб и клен, которых он раньше не видел. На холмах лес становится более редким, и по нему можно ходить без особого труда. Зато трава здесь густая и высокая. Даже сейчас много мест, где человека и не увидишь, как только он ляжет.

О-го, фашист проснулся — дрова пилит. Это повара. Слышно как быстро, но неровно ходит пила у них: явно тупая. Через полчаса все будут на ногах. Немец начинает стрельбу ровно в 7 утра, кончает в девять вечера. «Режим» этот они не нарушали даже в дни боев за Дур-нево.

Что же принес с собой сегодняшний день? Прежде всего надо бы снайпера убрать, а то поддашься соблазну и начнешь бить по всем фашистам подряд и обнаружишь себя. Место, где он лежит, вроде подходящее.

Огневые точки немца известны все до единого. На его секторе ни пулемета, ни миномета. Зато, как предполагает Ровное, здесь зарылся их снайпер. Вчера пали двое наших, у обоих рана в голову, похоже на работу снайпера. Значит, дуэль неизбежна. Постой… До переднего края немцев метров 280 — 300, температура минус два. Так… Пуля на два пальца ниже пойдет. Пустяк, можно и не брать во внимание. Светло-то как стало. Скоро восход: осторожнее надо. Утренние лучи всегда ясные и чистые, все как на ладони.

Федор взял в руки каску, надел на нее маскировочный обруч из травы и ветвей тальника, с ним выполз к камню и лег за ним. Как далеко от передовой у них кухня! Дым валит где-то посреди леса. Над траншеями ни дыма, ни пара. Следить за траншеями пока бесполезно. Снайпер где-то на нейтралке должен быть. Может, где-то за печкой сгоревшего дома устроился? Наши так бы не поступили — оттуда возвращаться плохо. В разбитом танке? Вряд ли. Не так уж надежно там и вчера оттуда вроде никто не стрелял. В воронках? Может быть. Или же он предпочтет вести огонь из траншеи? Передовая линия у них — удобная для снайпера.

Постой, постой… Зашевелились. Смена идет. Оттуда до опушки леса идут в полный рост. Когда вступают в траншею, головы промаячат раза-два, затем и вовсе исчезают. Которые уходят со смены, вовсе не прячутся. Видать, спать охота: головы слегка опущены.

Наших тоже слыхать. Кто-то выстрелил. На что ответило коротким дробным огнем несколько автоматов. С нашей стороны затрещал пулемет. Ему стали вторить минометы. Итак, считай, что «рабочий день» начался.

Хорошо бы пустить сейчас обойму, но нельзя, сегодня задача другая…

Хуже нет, чем вот так ждать в неведении. Где же он спрятался? Неужели на нейтралке? Тогда, наверняка, уже следит за ним. Из-за холмика, что на левом фланге, чуть подальше траншеи, мелькнула каска и раздался выстрел. Это он. Точно! Нашел же жертву…

Федор плавно навел винтовку на холмик и стал высматривать через оптический прицел. Ничего подозрительного будто нет. Как же так? О-го, еще выстрелил. Ээ-э, вот он где. Федор задержал дыхание и стал целиться. Затем, как только началась пулеметная очередь, нажал на спусковой крючок. Готов! Дрогнуло ружье, голова беспомощно опустилась вниз. Смотри-ка, кто-то вниз его потянул, значит, с ассистентом был? Если ассистент неопытный, то сейчас же высунется: надо же отомстить. Так оно и есть. Вон всматривается. Глянь-ка на него! Уже целится.

Теперь Федор и треска автоматной очереди не стал ждать. Убрав ассистента, тут же отполз за камень. Повернул голову, положил ее на согнутую руку и над торчащей перед глазами стеной бледной травы стал всматриваться в серовато-синий горизонт. Затем, чтобы отойти отсюда, потянул к себе винтовку. Тут же пуля ударилась об камень и с визгом ушла наверх. Ох, засекли! Это из танка. Надо удостовериться. Приподнял каску на лопатке, и тут же ее пробило насквозь. Теперь у Федора не оставалось сомнения.

Вскоре Охлопков был у Ганыиина и показал ему свою каску:

— Смотри, как бьет фашист. Одного снял с холма. Еще один сидит на нейтралке в разбитом танке.

—А вот на это посмотри, Федя. — Ганьшин показал свою каску. — Я ее на чучело одевал.

Посоветовавшись, решили доложить командиру роты и предложить бить по танку из артиллерийского орудия.

Артиллеристы не пожалели снарядов. Первый снаряд угодил чуть дальше танка. Снайпер, потрясенный, выполз из-под танка и начал было отползать от него, но тут же его настигла пуля Охлопкова.

Отоспавшись днем, Охлопков и Ганьшин после 4 часов — во время смены у немцев — вдоволь били по общей траншее. На следующее утро в 7 часов со стороны передовой линии немцев стали кричать в рупор: «Эй, рус, честно надо воевать!». Охлопков пропустил мимо ушей и не подозревал, что эти слова относятся именно к нему и Ганьшину. А командир роты Ровнов во время осмотра подготовки к очередному выходу смеялся, не скрывая удовольствия:

— Ха-ха! Слыхали, сибиряки, немцы вас просят не так быстро их на тот свет отправлять? Что вы ответите? Ха-ха-ха! Молодцы, ребята, бейте их так же. Я вчера про Охлопкова командиру полка рассказал, пусть знают, какие у нас ребята! Так ведь?

Федора вызвали на следующее утро к командиру роты.

— Здорово, Федор! — Радостно встретил его Ровнов. — Как дела сегодня? Один есть? Молодец! Тебе к командиру батальона надо идти. КП на полкилометра дальше. Иди по этой траншее, а там спросишь.

На КП сидели трое: капитан, политрук и писарь. Как только Федор доложился, командир батальона кивком головы указал на политрука, а сам продолжал что-то диктовать писарю.

— Политрук полка Кирносенко. — Поздоровался за руку политрук. — Вот что. Нам сообщили, что правее от Дурнево на позиции 2-й роты появился снайпер. Сам знаешь, что из себя представляет появление фашистского снайпера. Этот особо каверзный, говорят. Его надо уничтожить. Мы с тобой сейчас же пойдем во вторую роту.

Уточнив примерно, где находится фашистский снайпер, Охлопков и Кирносенко начали сразу же отползать на нейтральную зону. Федор, почувствовав, что политрук отстал, обернулся и заметил, что тот не умеет ползать по-пластунски; к снегу прижимается у него лишь голова. Вскоре с визгом пронеслась пуля — это фашист в политрука стреляет. А Охлопков начал охотиться за тем фашистом. После взаимных выстрелов оттуда пуля перестала летать. Тут Федор снова обернулся к политруку: тот метался на снегу. Охлопков бросился к нему, но, к счастью, пуля угодила тому в ягодицу.

— Товарищ политрук, идем обратно?

—Нет, нет. Я сам доберусь. — Кирносенко, морщась, старается перенести боль. — Иди быстрее, слышь?!

Враг открыл минометный огонь. Как начали взрываться минные снаряды, Федор быстро отполз в сторону и стал «щелкать» тех фашистов, которые старались добить политрука. После того, как раза три-четыре подряд пули просвистели мимо ушей, он откатился вниз в воронку и там отлеживался часа два, если не больше. Дав забыть о себе, Федор вскарабкался на край воронки и стал всматриваться в ту сторону, откуда летели пули с одинаковым жужжанием. «Что же это он?» — Федор от неожиданности даже пробормотал вслух: снайпер был весь на виду. «Ну что ж… Выходит, мой черед». — Федор немедля поймал того на мушку…

Вечером в сумерках тихонько выбрался из нейтральной зоны. Он был спокоен, ибо знал, что политрук не убит. Зато забеспокоились, оказывается, за него в роте.

— Аи да молодец! Я же вам говорил! Шиш два убьют Охлопкова! — Ровное крепко обнял Охлопкова и беспрестанно басил. Федора подбросили вверх и стали качать.

Следуя в свою траншею, Федор от Ганьшина узнал, как Кирносенко выбрался с поля боя. Он и сказал Ровнову, что Охлопков — надежный товарищ и отличный снайпер и что он попал в такой переплет, что вряд ли оттуда выберется. А Ровное предложил организовать встречу и все время повторял: «Нет, такие, как Охлопков, так просто не пропадают и не должны пропадать!»

Так пришла слава снайпера к Охлопкову. Вскоре о нем стало известно по всему полку. Слух о «волшебном стрелке» дошел и до командования дивизии, затем и армии. Вскоре к Охлопкову стали приезжать люди из газет — корреспонденты. Через полтора месяца ему вручили орден Красной Звезды.

За что его наградили? Что он такое сделал? Федор об этом сильно не думал. Ему казалось, что он действует, как требует обстановка. Он просто делал то, что может. Ведь уметь стрелять вовсе не значит, что ты воюешь лучше других. И когда тебе говорят, что ты совершил подвиг, то это скорее надо воспринимать как слова хвалы.

А между тем слава о нем продолжала расти и шириться. «Охлопков — лучший в полку!», «Охлопков — первый снайпер в дивизии!» Подобные слова хвалы и уважения станут в будущем постоянными попутчиками имени снайпера.

— Федя, тебя вызывают к командиру полка, — сказал однажды вечером новичок из Сибири. — Это Ганьшин велел передать тебе, как ты выйдешь из засады. Говорят, ты на слет поедешь.

— Что? Это тоже Ганьшин сказал?

—Нет. Ординарец командира полка.

—Сейчас идти? -Да.

Федор вышел из землянки, куда их вселили недавно и, пройдя полкилометра, оказался у блиндажа командира полка. Остановился перед дверью, поправил ремень. Взявшись за ручку, в нерешительности постоял чуток и дернул дверь.

— А, Охлопков! — Мягко сказал командир полка майор Ковалев. — Не надо докладывать, иди, садись, к нам из армейской газеты корреспондент приехал.

Затем командир, обращаясь к корреспонденту, сказал: «Вот он, наш Охлопков. Лучший снайпер в полку».

— Как дела сегодня? — Обернулся к Охлопкову командир.

— Одного уничтожил, товарищ командир полка.

—Как так одного? Артиллерийские наблюдатели нам передали, что на твоем секторе убито два. Что они, на врали?

—Второй фриц больно сильно кричал.

—Ну и что? Пусть себе кричит.

—Товарищ командир полка, раз он сильно кричит, значит, только раненый. Таких я в счет не беру.

Майор Ковалев с корреспондентом переглянулись, и оба засмеялись. Корреспондент, с трудом сдерживая смех, даже покачал головой:

— Как же он себя ведет, если смертельное ранение?

—Тогда ему не до крика…

—Слышали, как это бывает? Он вам не Агибалов.

—Да, Григорий Александрович, слышал и понял. Но нам надо делать так, как договорились. А со сводкой как быть?

—Да, да, действительно. Сводка уже отправлена. Исправить не сможем. — Командир перестал улыбаться и, обернувшись к Охлопкову, испытывающе сказал:

—Как смотришь? Может, в твою пользу так и оставим?

—Товарищ командир полка, это ваше дело. — Затем, немного замявшись, добавил. — А мне лишнего не надо.

Корреспондент еще раз посмотрел на Охлопкова и сказал:

— Григорий Александрович, он правду говорит. Сводку, пожалуй, не надо трогать. А одна цифра Охлопкову будет авансом.

— Согласен? -Да.

— Вот и договорились. А вы, Дмитрий Федорович, завтра с ним пойдете? — На вопрос майора Ковалева корреспондент кивнул головой. — Так, товарищ Охлопков, от всего сердца благодарю за отличную службу. Иди, отдыхай.

На следующий день, когда Федор шел на засаду, его поджидал человек в новеньком масхалате и со снайперской винтовкой через плечо. Федор сразу не понял, кто это. И только когда тот представился «Майор Попель» и сказал, что идет с ним, узнал в нем вчерашнего корреспондента.

Весь день Охлопков и Попель, не говоря ни слова, общались жестами и знаками. Охлопков все больше поражался тому, как хорошо знает снайперское дело его новый знакомый. Вечером со слов самого Попели узнал, что он является одним из организаторов снайперского движения в 43-й армии.

Майор Попель был с Охлопковым и на следующий день. Он утром приказал занять позицию в общей траншее, а сам вернулся около 11 часов с противотанковым ружьем.

— Обращаться с ним умеешь? — спросил Попель Федора.

—Знаю.

—Тогда бери этот бинокль. Ориентир 2, вправо 20 метров, дзот. Найди и уничтожь его.

—Есть, — ответил Федор, а сам, протягивая руки за биноклем, подумал: «О каком дзоте говорит?» Он знает только один дзот. Так тот еще себя никак не проявил. Федор стал смотреть в бинокль и на самом деле, кроме того молчаливого дзота ничего не обнаружил.

—Нашел?

—Нашел.

—Хорошо. Дай сюда бинокль и приготовься вести огонь по дзоту.

Противотанковое ружье Федор установил у ячейки на ровной поверхности и сам, выкарабкавшись из траншеи, лег.

— Прицел на сколько поставил?

—На 750.

—Правильно. Давай стреляй.

Федор навел ружье на дзот: амбразура была еле-еле заметна. Оставалось прицелиться как можно лучше, да, подложив на плечо рукавицы, нажал на курок.

— Аи-да, молодец! — Услышал Федор восторженный крик после выстрела. — Попал! Смотри, как пошел синий дымок из амбразуры!

И вправду из вражеского дзота шел дымок. Значит, попал.

— Спасибо, товарищ Охлопков ! — Майор протянул руку Федору. — Хорошо стреляете. В самую точку. Ну, пока, до встречи на слете!

—Пока!

После ухода майора Федор почувствовал, как ноют плечи. Какая сильная отдача! В прошлый раз, когда выпустил всего три пули из этого противотанкового ружья, чувствовал боль в теле целый день. Тогда-то Федор и зарубил себе на носу, что надо обязательно подкладывать на ключицу рукавицы.

В тот день Охлопков зашел на свою третью позицию и пробыл там до позднего вечера. Как назло, не попался на его мушку ни один фашист. А после ужина его отправили в разведку с прикрывающей группой. Так что свой аванс ему довелось сквитать лишь на третьи сутки…

На слете снайперов армии

Для человека, долго пробывшего в боях, слет как праздник. Людей видишь, их рассказы слышишь, узнаешь много полезного и, конечно же, заодно отдыхаешь. Но спрос с тебя все тот же. Перед отъезжающими ставили конкретную задачу — занять на слете первое место.

Начальник штаба дивизии подполковник Волынский после короткого вступительного слова зачитал приказ командира 179-й стрелковой дивизии от 6 января 1943 года. Из приказа Федор понял, что на слет едет восемь человек: из 259-го полка — старший сержант Тихонов, сержант Квачантирадзе, красноармеец Остриков, из 215-го полка — старший сержант Никитин, младший сержант Тарасов, от лыжного и учебного батальонов Сухов с Мирошниченко, а из 234-го полка — он, Охлопков. Слет будет открыт 10 января. И его участники 9-го января, то есть сегодня, в 8 часов вечера должны быть на месте. Как указано в приказе, снайперы с собой берут: свои винтовки, бинокли, маскхалаты. Лыжники едут с лыжами. Каждому дается сухой паек и продаттестат на одни сутки.

Подполковник пожелал снайперам успехов и указал на четыре бинокля, лежащие на столе: «У кого нет, берите». Федору достался четырехкратный трофейный. Такой бинокль как нельзя лучше подходит для прибора Цейса.

Скоро участники слета стали садиться в кузов грузовой машины. Чувствовалось, мороз крепчает. Квачантирадзе, надев единственный тулуп, лег вдоль кабины. Четверо сели на подол его тулупа, а остальные плотно присели к ним. Машина ехала по сосновой роще. Верхушки сосен, покрытые снегом и инеем, так и мелькали в глазах. Видеть бы этот бор летом, в полном его убранстве! Почти по такому же бору Федор, призванный в армию, ехал в августе 1941 годаJ из своего районного центра Ытык-Кюеля через Майю в Якутск. Пять машин, таких же грузовых, шли одна за другой. Прижавшихся друг к другу людей, их потные лица Федор будто и сейчас видит сквозь дремоту. Вдруг послышался оглушительный взрыв, и машина резко затормозила. Вскочив на ноги, Федор увидел на обочине человека с поднятыми вверх руками.

— Иди сюда! Иначе прикончу на месте! Быстрей! — Повинуясь повелительному голосу Тихонова, тот поплелся к машине. Когда человека подняли за шкирку на машину, он оказался мальчиком лет пятнадцати-шестнадцати. Глядя на сопляка, тут же переменили тон. Пацан итак еле сдерживался, чтоб не расплакаться. Он объяснил, что едет в ремесленное училище и, порывшись в кармане, достал направление. Тихонов документ признал липовым и по его предложению пришлось ехать обратно и сдать подозрительного малого в штаб дивизии. Поэтому снайперы 179-й в пункт сбора — Рудню — прибыли с небольшим опозданием.

—Хлопчики, где же так задержались? Чуть дом не прозевали. — Полувсерьез, полушутя встретил их полный пожилой старшина.

Верх мечты солдата — переход из окопа в землянку. А дом для него — это уже рай. Участники слета помылись в бане, поели из своего пайка, прослушали программу слета, затем их тот же полный старшина стал разводить по домам. Представители двух дивизий остались в большом доме. Дверь дальнего домика старшина открыл снайперам 179-й. Действительно рай: светит электрическая лампочка, кровати заправлены по-домашнему, белоснежные наволочки, одеяльце, простыня… — просто роскошь. На кухне — бачок с водой.

— Н-да_

—Ребята, мы же домой приехали! Смотрите!!!

—Лучше не придумаешь!

Каждый по-своему высказывал восторг. Федор не спал в постели уже полтора года. При виде чистой постели глаза сами собой стали закрываться, как загипнотизированные. Лишь помнит, как начал раздеваться, и проснулся от сильного дергания за плечо. Вскочил на ноги и увидел Тихонова, тоже поднимающегося с постели, а остальные сладко спали. Одеваясь, с досадой посмотрел на свои валенки, оставшиеся на том же месте, где скинул вчера. Но, взяв их в руки, обнаружил, что в тепле они просохли. Федор сладко потянулся. На улице чувствовалось, что мороз смягчился. С неба, затянутого облаком, нехотя падают снежинки. Федор сильно вдохнул, затем, отгоняя немоту тела, резко подпрыгнул. Затем обернулся в сторону большого дома. Кругом такая глухая тишина, что в ушах звенит.

— Эй, друг, и здесь уши навострил? Обернувшись на голос, узнал Острикова — коренастого мужика с походкой вразвалку.

— Да нет, просто так_

—Тишина-то какая, а?

—Тихо_ Очень-

«Оказывается, в тишине и шагов не слышно», — подумал Федор, взявшись за ручку двери, и вдруг вспомнил о винтовке. Обычно он ставил винтовку у входа справа, чтобы не запотевала, когда ее вынесешь на мороз. И сейчас первым делом схватился за правую сторону. Точно, стоит! А прибора нет… Вечером выронил что ли? Когда выходили из столовой, точно был. Где же мог выпасть? Хотел было сказать Тихонову, но воздержался. Молча пошел заправлять койку и с досады дернул подушку. Ой-ка, вот он, прибор, под подушкой! Что это, голову начал терять?.. Нет уж, впредь надо строже следить за собой. Федор быстро вставил прибор к винтовке и, умывшись, стал завтракать из пайка.

— Почему мы так рано встали? — Спросил у Тихонова.

—Старшина приходил, велел нас с тобой разбудить. Майор Попель должен придти.

В половине девятого майор Попель уже был в группе снайперов 179-й дивизии.

— Здравствуйте! Рад встретиться со старыми знакомыми. — Приветствовал майор Тихонова и Охлопкова, широко улыбаясь и здороваясь с ними за руку. — Рас сказывайте, как живем, как воюем? Что нового в тактике и методах снайперского дела?

Трудно что-либо сказать. Например, что расскажет Федор? Декабрьское наступление шло двадцать дней, но заметного продвижения не было. 25 ноября минут 20 грохотала наша артиллерия. Затем поднялись с криком «ура!» и внезапным ударом отбросили врага на три километра. На большее не хватило сил. Конечно, кое-какие изменения в снайперских делах есть. Об этом майор, видимо, и сам знает. А он все спрашивает. Тихонов рассказывал майору, как четверо снайперов, ведя групповой огонь с фланга, остановили атаку целого взвода противника. Попель дотошно расспрашивал и Охлопкова. Особенно интересовался взаимодействием двух снайперов — Охлопкова и Ганьшина — в общей цепи пехоты, ведущей наступление.

— Подожди, Охлопков, значит, вы идете обычными перебежками: один встает и бежит, а другой его прикрывает. Так?

— Да.

— Тут есть какая-нибудь особенность от привычной перебежки?

—Да нет. Просто мы оба лучше знаем, на каком от резке чего больше всего остерегаться. Так, Ганьшин без ошибочно чувствует опасность. С ним легко.

—Как это чувствует?

—Как сказать-то? Ну, каждый из нас страхует друга, как себя лично. Мы не прячемся друг за друга. Вот и предугадываем.

—Снайпера можете узнать?

—Можно. У хорошего стрелка пуля летит не так, как у простого. Например, только соскочил с места, а пули пролетели, чуть не задев тебя, с одинаковым свистом. Тогда считай — перед тобой снайпер.

—А Ганьшин тоже по свисту определяет снайпера?

—Ага. Он говорит, что у всякой пули свой голос. Это верно. Если пуля летит издалека, то она свистит иначе, чем пущенная сблизи. Она птичкой поет. От дерева отскочила — взвизгнет, от камня — завоет. У пули винтовки один голос, из автомата — другой. Из тысячи пуль две-три пронеслись с одинаковым свистом, значит, кто-то за тобой охотится.

—Ну хорошо. Допустим, вы узнали, где снайпер. А как убрать его?

—Когда идешь в атаку, думать некогда. Так я, куда подозреваю, туда и бью. Сквозь ствол дерева, в угол сарая. Короче, очищаю путь. У фашиста свой сектор, и когда идет наша атака, он бьет не по сторонам, а прямо.

—Бывает ли так, чтоб ты бил наугад сквозь дерево, а там фашист убитый лежит?

—Бывает.

—Да_ Товарищ Тихонов, а ты как думаешь? Такое может быть?

— Что я думаю? Чтобы действовать, как Федя, мало быть метким. Тут, видимо, нужна особая сноровка, чего, признаюсь, у меня нет.

— Выходит, то, что он рассказывал, для обычного снайпера недостижимо?

—У Охлопкова и Ганьшина безупречная совместимость, которая не у всякой пары будет. И то, что рас сказал Федя, это скорей, искусство. Этому вряд ли можно научить. Нужна особая сноровка, особая интуиция.

—Николай Алексеевич, простите, вы до войны не учителем работали?

—Точно, учитель математики и физики.

—Может быть то, что вы говорили, имеет основание. Но опыт складывается по крупинкам. Эти крупинки, накопившись, превращаются в уменье. Уменье же — это сливки опыта. А сноровка — это и есть уменье. Так, по чему же снайпер не должен стремиться превратить хороший опыт в уменье?

—Товарищ майор, я хотел сказать, что у Охлопкова иные данные, чем у нас. Я, например, до войны имел дело только с малокалиберкой.

—Конечно, я вас понимаю. Вы хотите сказать, немца надо бить так, как умеешь. Но кому-кому, а снайперу следует дольше всех в живых оставаться…

—Не совсем понятно, товарищ майор.

—Вы постарайтесь уловить в рассказе момент самой защиты. Чем пасть смертью храбрых во время атаки, ведь лучше же развить в себе и интуицию, и искусство быстрой стрельбы. Николай Алексеевич, это очень нужно. Я обязательно побываю у Охлопкова и Ганьшина. И не раз.

Майор посмотрел на часы и сообщил, что он назначен представителем от 179-й. Проверив снаряжение снайперов, велел поднять группу и вести в помещение на десять минут раньше до открытия слета.

В школе группу встретил тот же пожилой старшина. Он сегодня уже не улыбается и голос звучит куда четче и тверже, чем вчера:

— Идите в ту дверь! Зайдете в правую комнату. Быстрей!

Когда зашли в комнату, другие две группы уже стояли в две шеренги. Тут же вошел майор Попель и встал во главе группы 179-й.

— Равняйсь! Смирно! — Раздалась команда. — На право! В одну колонну шагом марш!

В коридоре на скамейках уже сидели приглашенные и курсанты. Колонна участников двинулась между скамейками. Перед сценой, где за столом, накрытым красным кумачом, сидели генерал и несколько старших офицеров, фронтовики повернули направо, а курсанты налево. Как только повернулись лицом к сцене, из узкого коридора, ведущего к выходу, появился полковник и отработанным голосом отдал команду:

— Смирно! Равнение на середину!

Строевой шаг полковника, его рапорт о том, что сводный взвод снайперов 43-й армии готов к слету, солидный голос генерала, вставшего из-за стола, заставили всех подтянуться. Федор вытянулся, подобно тетиве лука. Этот настрой не прошел и тогда, когда участники слета сели на скамейки: два доклада в течение полутора часов Федор выслушал, затаив дыхание.

— Снайперы — наша гордость, — начал первым майор Анохин. — В этом зале собрались самые лучшие из них. Старшина Кузьма Филиппович Вакула. Он истребил 138 фашистов.

Зал встретил имя знатного снайпера дружными рукоплесканиями.

— Донской казак младший сержант Гурий Алексеевич Борисов и якутский колхозник Федор Матвеевич Охлопков. Они уничтожили по 133 фашиста.

Федор, когда услышал свою фамилию, от волнения слегка кашлянул.

— Грузин, младший сержант Василий Шалвович Квачантирадзе. Он истребил 128 фашистов.

Квачантирадзе сидит, хлопает вместе со всеми, будто и не о нем говорят.

— Ефрейтор Николай Иванович Карама. Его боевой счет дошел до 114.

Молодой человек слыл не по летам спокойным, сдержанным, а тут явно заволновался: щеки зарделись, сам застенчиво улыбается.

За Карамой последовали фамилии старших сержантов Чирикова, Подольского, Ташева, Тихонова. Каждый из них имел также внушительный счет — по 70-80 уничтоженных фашистов.

После чествования воинов «с зорким глазом» и «с твердыми руками», показавших образцы верного служения народу и Родине, майор Антошин и капитан Федоров подробно, до мельчайших деталей рассказали об опыте снайперов армии, о тактике немецких мастеров меткого огня, о том, какими приборами и оружием они пользуются.

От фронтовых снайперов первым выступил Гурий Борисов. Этот пожилой человек с рано поседевшими волосами и внушительной внешностью вышел на трибуну неторопливым, уверенным шагом.

— Фашисты долго оскверняли своим присутствием мою родную станицу. — Начал он свое выступление. — Недавно мою станицу освободили части Красной Армии. Но я еще не знаю о судьбе своей семьи.

Борисов — донской казак из Цимлянска — до войны работал заведующим коневодческой фермой. С немцами воевал еще в первую империалистическую. Имеет два ранения, но в госпиталях не был.

— Когда воюешь с немчурой, и раны быстрее заживают, — говорил Борисов. — Я буду мстить им, покуда на нашей земле не будет уничтожен последний фашист!

Гурий Алексеевич в подтверждение своей клятвы призвал всех снайперов каждый день уничтожать не менее одного фашиста.

Затем выступили сержант Чириков, сержант Ташев, капитан Соловьев, старшие сержанты Тихонов, Колосов, сержант Никитин. Чириков, оказывается, предпочитает действовать в засаде с напарником. Он сначала с Гусевым, потом с Рабковским в течение трех месяцев уничтожил 140 фашистов. С напарником хорошо: быстро делается маскировка и самое главное, легко обмануть противника. Чириков своего 95-го фашиста уничтожил, приманив того на чучело. Чучело «приподняло» винтовку и, как дернули за веревку, оно «произвело» выстрел. Тут же с той стороны ответил пулемет, храбро «сражаясь» с чучелом. Вражескому наблюдателю, видимо, надо было удостовериться, как ловко он уничтожил русского сверхметкого стрелка — высунулся с биноклем из траншеи и был сражен пулей Чирикова. Тихонов же в обороне предпочитает находиться на флангах. Он никогда не действует напрямик. Везде и всюду осторожность, в то же время работа без осечек — вот золотое правило снайпера. Нарзулахан Ташев рассказал, за что получил орден Боевого Красного Знамени, и заверил, что он, сын узбекского народа, готов бить врага покуда «глаза видят фашиста» и «руки держат винтовку».

— Был случай, который никак не могу забыть, — с грустью продолжал Нарзулахан. — Теперь, наверняка, так бы не поступил…

Они шли с разведки. Наткнувшись на невесть откуда взявшуюся зондеркоманду и вынужденно ввязавшись в перестрелку, рассыпались кто куда. Нарзулахан тогда с непривычки боялся один ходить по лесу. И он, не углубляясь в лес, шел вдоль тихой, чистенькой речки. Вдруг на повороте, где она расширялась, увидел немецкого офицера, приближающегося к берегу с дамой. Куда тут денешься — мгновенно бросился в кусты. А офицер стал раздеваться. То ли у него была привычка купаться в холодной воде, то ли просто хотел показать свою удаль, он, резко помахав руками и ногами, с берега прыгнул в воду. Тут Нарзулахана зло взяло: «Ишь, как свободно себя ведет на нашей земле». И он, недолго думая, взял нахала «на мушку»… Тогда впервые Нарзулахан шел один по глухому лесу, пока не вышел к своим. В расположении разведроты пришел последним. Один из разведчиков так и не вернулся. И Нарзулахан долго мучился: может, это его опрометчивый поступок стал причиной гибели товарища?

Из выступления капитана Соловьева, инструктора снайперских курсов Федор уловил очень интересный для него момент взаимодействия снайперов с минометчиками и артиллеристами. В учебном батальоне артиллеристы и минометчики бьют по блиндажам противника, а снайперы щелкают фашистов, выскочивших от взрывов… Здорово!

На трибуну выходит член военного совета 43-й армии генерал С. И. Шабалов.

— Правильно говорят товарищи, что снайперы — наша гордость, наш щит, наша надежда, — начал генерал. — Но их нельзя называть людьми из сказки, людьми, родившимися в счастливой сорочке.

Насчет «счастливой сорочки» Федор не знает. Что касается мнения, дескать, снайперами могут стать лишь стрелки-спортсмены или одаренные от природы люди — неверно. Генерал точно говорит: фронт не такое место, где люди упражняются бить пули об острие ножа, или пробивать спичечную коробку, или разбить одним выстрелом горлышко бутылки.

Фронт — это огненный полигон, где решается вопрос жизни и смерти каждого человека, всего советского народа. Здесь нужны тысячи и тысячи мастеров меткой стрельбы. Стрелок-спортсмен еще не снайпер. Снайпер — тот, кто умеет бить врага. Снайпером может и должен стать любой, кто с лютой ненавистью, не считаясь ни с усталостью, ни с зимней стужей и летним зноем, бьет врага много и наповал.

Это тоже верно. Снайперское движение должно стать массовым. Если ты сам хорошо стреляешь, этого мало. Надо, чтобы каждый, кто рядом с тобой, умел стрелять так же метко, как и ты. Словом, ты учишь других, а твои ученики свое умение, в свою очередь, передают третьим. Это и есть массовость снайперского движения. Таких инструкторов, как капитан Соловьев, единицы. Поэтому основное место обучения метких стрелков — это окоп, засада. Их учителями должны стать сами снайперы. Таким путем, говорит генерал, в осажденном Ленинграде обучено четыре с лишним тысяч снайперов. Из них десять человек за особые заслуги в распространении снайперского движения удостоены звания Героя Советского Союза. Они не были стрелками-спортсменами. Все они рабочие, студенты, служащие и не проходили специального военного обучения. Вдобавок они действуют в трудных условиях блокады.

— Вы сегодня, наверняка, читали в газетах указ, — продолжал генерал. — Так вот, все они снайперами ста ли на фронте и каждый из них обучил меткой стрельбе десятки бойцов. Это очень важно. Вы должны следовать их примеру: что умеешь, не держи в себе, а передай. Это будет распространением вашего опыта.

Что такое опыт снайпера? И тут, оказывается, все просто. Все, что помогает быстро и верно уничтожить врага, и есть новое в снайперском деле. Это верно. А тут по привычке норовят говорить: бить фашиста в глаз, лоб, сердце… Генерал же это называл краснобайством. Такая меткость, оказывается, вовсе не нужна. Как можно больше уничтожать врага — вот что важно.

— Смерть фашистским оккупантам!

Как показалось Федору, даже эти слова, так часто употребляемые на фронте, прозвучали в устах генерала с особым смыслом.

Федор с одобрением слушал текст обращения слета ко всем бойцам 43-й армии. Ясно и понятно: кто с винтовкой, тот может и должен бить врага метко и вести свой счет мести. Как можно больше уничтожать врага! Как можно больше снайперов!

После обеда снайперам показали выставку стрелкового оружия. На скамейках и на стенах они увидели снайперские винтовки, оптические приборы, патроны самого различного назначения. Федор долго простоял перед новой моделью оптики марки «ZF-41» и универсальным пулеметом, который дается пехоте или устанавливается на танке. Прибор «ZF-41» — восьмикратный, рота может иметь всего 1 — 2 штуки. Стрельба с помощью перископа показалась тоже диковинкой. Винтовку, оказывается, ставят на бруствер с помощью двух треножек. Стрелок, лежа в окопе или траншее, должен прицеливаться с помощью этого перископа. Федор так и не уловил сути этого хитроумного приема. Из представленных патронов его заинтересовали патроны с трассирующими и разрывными пулями. Немецкий снайпер разрывными пулями обычно стреляет, чтобы скрыть свое местонахождение. Разрывная, как ударится об мерзлый грунт, камень или любой твердый предмет, издает такой треск, что и не поймешь откуда стреляют.

После выставки снайперов повели на вечер знакомств. Молодые, собравшись небольшими кучками вокруг своих старших товарищей, все спрашивали. У Федора допытывались, что за у него оружие, какой прибор, долго ли ходит в снайперах? Кто-то проронил неодобрительные слова про его винтовку и прибор, на что другой ответил шуткой, мол, охотник даже из ружья с кривым стволом не промахивается. Третий поразился тому, что Охлопков находится на фронте больше года:

— А я-то пробыл месяц и два дня. И то кажется, что целая вечность. Сколько раз ранены? Пять раз? Понят но. Так, не вылезал, значит, из госпиталей? Всего дней двадцать? Н-да!_

Так ребята что-то спрашивали у Федора и тут же начинали спорить меж собой.

— Слыхал? За три месяца у него счет перевалил за 130! Он почти догнал Вежливцева и Пчелинцева!

— Тогда ему дадут?

— Вряд ли. Те-то в блокаде, у каждого учеников уйма.

— Точно, у него же, говорят, всего один…

—Ну и что? Откуда вам знать?! Вот увидите, скоро из нашей армии выйдет три-четыре Героя! Вот увидите!

Федор понял, что вокруг него стоят почти одни курсанты. Многие из них, видимо, еще и не нюхали пороха. Кто-то даже спросил, знает ли он порошок, оберегающий от мороза. Правда ли, что снайперам нельзя есть ничего соленого. Говорят, у немцев снайперы не едят даже копченой колбасы. Обо всем этом Федор слышит впервые и, к неудовольствию своих молодых собеседников, лишь пожал плечами.

Молодые люди вскоре исчезли также быстро, как собрались. Федор тоже собрался было уходить, но тут увидел, как к нему приближается мужчина средних лет. Плотный и степенный такой.

— Кузьмой зовут, — улыбаясь, подал руку. — Фамилия Вакула, по отчеству Филиппыч. Если будешь звать Кузьмой Филиппычем, не ошибешься. — Когда Охлопков тоже назвал себя, он пожал руку еще крепче. — Вот какой ты! А я-то думал, встречу богатыря. Ха-ха-ха! Давай-ка сядем, — Вакула взял Федора под руку и по вел к скамейке. — Ну, рассказывай. Откуда ты? Есть ли семья?

Вакула и Охлопков сели на скамейку, каждый достал свой кисет, свою трубку и, затягиваясь табачным дымом, начали обстоятельный, неторопливый разговор. Вакула, оказывается, с Урала. У него сын и дочка. Жена, Ирина Наумовна, работает на военном заводе. Стахановка. Кузьма не без гордости достал письмо жены и зачитал то место, где говорилось о том, что она, его Ирина, сменную норму выполняет на 170 — 200 процентов.

— Да, брат, вот какие дела. — Вакула положил письмо жены обратно в карман гимнастерки. — Когда дома все в порядке и мне легче здесь.

— Это точно. Я тоже так.

—Да, Федор, далеко ты забрался. Ой, далеко…

—Сказал тоже. До твоего Урала близко что ли?

—Так то оно так. Но я сегодня впервые узнал, что есть такой народ — якуты. Русский, узбек, татарин, казах, якут — они все здесь! Не в этом ли сила России, а?! — Вакула опять разразился своим переливчатым смехом.

Второй день слета для Охлопкова начался сразу с двух сюрпризов. Проснувшись, увидел на одеяле газету. На первой же странице крупными буквами было написано о нем: «Слава сержанту Охлопкову!» Как только умылся, зашел майор Попель и, достав из шубы новенький оптический прибор, протянул ему.

Когда группа снайперов 179-й пришла на полигон, все были в сборе. Федору показалось, что все о нем и говорят. Кто кивком, кто, поднимая руку, приветствуют его. Из вчерашних курсантов капитана Соловьева трое приветствовали под козырек: «Здравствуйте, Федор Матвеевич!» Фотокорреспондент — небольшого роста, юркий человек — успел заснять его.

— Скажите, вы колхозник или рабочий? — Спросил фотокорреспондент, щелкая своей «лейкой».

—Колхозник.

—А в газете сказано, что у тебя твердая шахтерская рука. Как понять это?

—Года полтора я и на самом деле работал в шахте.

—Понятно. Ну, будь здоров. Еще приду. Сниму тебя на огневой позиции.

Вакула, Борисов, Карама поздоровались за руку и поздравили. Когда майор Попель объяснял порядок соревнований, еще кто-то пришел, но старшина не пропустил его.

— Федор, ты только не волнуйся, — говорит Попель и улыбается. — Смотри, угодишь в «молочные братья».

Здесь так называют тех курсантов, которые попадают вне черного круга мишени, то есть в «молоко». Все курсанты сегодня должны быть здесь. Иначе кому же обслуживать стрельбище, как не им?

Соревнование началось со стрельбы на 200 метров по головной мишени. Все три команды на огневой рубеж вышли одновременно. Федор дважды попал в 8-ку, раз в 9-ку и в своей группе занял первое место. Но в тех двух группах у Климачева, худощавого молодого бойца и у сержанта Никитина сумма очков была больше — 27. За фронтовиками стали стрелять две команды курсантов. Капитан Соловьев набрал 29, по 27 набрали сразу два курсанта, третий — 26. Таким образом результат Федора оказался шестым. В следующем упражнении, заключавшемся в том, чтоб за 1 минуту произвести 5 выстрелов с того же расстояния по тем же мишеням, он занял пятое место. Затем стали соревноваться по движущимся мишеням. Бюст фашиста, которого высовывали с разных мест из траншеи на 10 секунд, нащелкал все пять раз без промаха. В этом упражнении фронтовики Иван Карама и Федор, набрав одинаковое количество очков разделили с капитаном Соловьевым первое — третье места. Затем над траншеями показались профили бегущих фашистов. Стрелок за 1 минуту с расстояния 200 метров должен был поразить все 4 фигуры. По четыре попаданий было у Никитина, Карамы, Охлопкова и у того же капитана-инструктора Соловьева. Квачантирадзе и трое из двух дивизий попали по три раза.

Курсанты в этом упражнении сильно отстали. По итогам четырех упражнений капитан Соловьев занял первое место. Федор с Никитиным разделили второе-третье места.

Призы и подарки роздал сам генерал. Капитан Соловьев удостоился премии пять раз. В числе наград ему вручили и золотые часы. Караме и Никитину дали восьмикратный оптический прибор. Охлопкову достались жилет из овчины и две коробки молотого табака. Генерал, вручая подарки и грамоты, приговаривал: «Молодцы, фронтовики, не подкачали!» Когда подошел черед Федора, генерал из своего кармана достал ореховую трубку:

— На, это тебе мой личный подарок! Пусть он поможет тебе исправно нести службу!

То хорошее настроение, появившееся еще на полигоне, не покидало Федора и вечером, когда вернулись на передовую. Федор с еле заметной улыбкой натопил с товарищами печку в землянке, поставил на печку бак с водой, при свете коптилки прочитал письмо от жены и родных, среди веселого гомона поужинал. Когда друзья уже ложились спать, он достал из кармана газету, оставленную ему майором Попелем и стал вырезать кинжалом тот кусок газеты, где крупным черным шрифтом было набрано: «Слава снайперу — сержанту Федору Охлопкову!» Затем приблизил листок к керосинке и стал читать:

«У него острый глаз охотника, твердая рука шахтера и большое горячее сердце. Он горячо любит жизнь, свою Якутию, советскую Родину и потому не страшится смерти в борьбе с врагом.

Федор Матвеевич Охлопков был в самых жестоких боях. Всюду выходил победителем. Разбил врага пулей и прикладом. В огне сражений стал снайпером…

Немец, взятый им на прицел, — мертвый немец!»

Федор положил вырезку на стол и почесал затылок. Все сказанное верно и неверно. Он года полтора был шахтером, но при чем тут его «крепкая» рука? Он любит Родину, жизнь, но зачем такие слова, как «не боится смерти»? Ох, эти корреспонденты… Вот почему так почтительно здоровались с ним сегодня и приветствовали на каждом шагу… Может, это для других надо, как пример что ли… Тогда еще ладно. А так, зачем?..

В землянке от натопленной печи стало тепло, запахло глиной и сыростью, с потолка закапало. Не обращая внимания на все это, Федор вынул из кармана огрызок карандаша, старательно наточил тем же кинжалом, и стал выводить не очень стройные буквы на листке ученической тетради:

«Дорогие мои — старший брат Федор, жена моя Анна, сестры Уля и Саша, сыновья мои Федька и Ванька, примите от меня фронтовой привет!»

Письмо свое начал обыденно, будто пишет он в родное село из Якутска или Алдана: «Как прежде я здоров и у меня по-прежнему дела идут хорошо».

Вокруг — чмоканье капель, падающих с потолка землянки, и храп спящих. Это он и не слышит. Он пишет, старательно выводя букву за буквой. Время от времени останавливается и от напряжения морщит лоб. Так он сидел долго. Наконец, складки на лбу разгладились и от того лицо его как бы помолодело. Письмо родным уже готово. Хотел вложить в письмо ту вырезку из газеты, но почему-то сдержался. Посидел, держа в руках листок — единственное имеющееся у него свидетельство того, как он бился с фашистами в течение целого года — затем достал партийный билет и вложил туда.

Предатели и «кукушка»

Радость и горе, торжество и смерть на войне ходят рядом. Воодушевляющие слухи с юга и обидное топтанье на своем фронте… В январе, перед слетом, была организована снайперская группа. Назначили командира и снайперы стали выполнять свойственные их призвания задачи. Их перестали посылать в разведку, больше не использовали в качестве пулеметчиков и автоматчиков. Пошли выходы «на охоту», устройство засад. Сообщения «о метких стрелках», «умелых следопытах» и «счете мести» часто стали появляться в газетах.

Снайперы в течение нескольких недель так и жили. Однажды, когда занесло дорогу Грязодубово-Бердяеве, получили приказ пойти вместе со своей ротой на очистку этой дороги. Работа — не бой. И бойцы были рады. Но без налета немецких штурмовиков не обошлось… Жертв было немного. Зато, как на грех, из группы снайперов был тяжело ранен сам командир — молоденький младший лейтенант. Жалко было парня. Как сам говорил, не только воевать, но и оглянуться не успел. Если жив останется, то все это ничего — еще успеется. После ранения лейтенанта то ли замены не нашлось, то ли еще что, группа так и стала распадаться. Снайперов по двое-трое снова понасовали по ротам. И они снова стали выполнять обязанности обычных бойцов. Так, 31 января Федор у деревни Дуброво ходил в разведку, в составе которой было 30 человек. Требовалось захватить «языка». Но задание выполнить не удалось.

В общем, настроение бойцов и хорошее, и не очень. Хорошо, что наши намяли бока немцу под Сталинградом. На своем фронте после долгих боев взяли штурмом Великие Луки. Трудящиеся только освобожденной им Калининской области подписались на заем, подумать только, на целых 130 миллионов рублей! Полку вручили Красное Знамя. Наконец-то прорвана блокада города-героя, города-мученика Ленинграда. Все эти события, происшедшие за какие-то полтора месяца, подарили бойцам уверенность в окончательную победу. Ново для них было и введение погонов. Федор сначала воспринял это настороженно. Потом понял. И на самом деле, если у тебя на погонах будет номер полка, по-иному будешь себя вести. Натвори что-нибудь, сразу видно, откуда ты. Сделай путное, дельное — хорошо для полка и твоих товарищей. И командиров легче узнать, в каком они звании. Только вот не сразу-то разберешься в погонах, галунах, звездочках. Сказывают, что погоны были введены еще перед первой Отечественной. Тогда же солдаты вместо ботинок с обмотками стали носить сапоги. Выкинули букли, длинные волосы. К чему солдату волосы до плеч? В такой новой форме, сказывают, тогда русская армия побила Наполеона, маршировала по их главной площади Марсово Поле.

Конечно, все это хорошо и занятно. Но тут-то — прямо перед ними — продвижения нет. Правда, поднимаясь в атаку несметное количество раз, и здесь они дрались за Сталинград. Федор на каждом шагу слышит — «не зря мы здесь погибали». Но это не то. Ему иногда становится не по себе. Как же еще надо бить врага, чтоб сдвинуться с места? Сколько на это понадобится сил и пота, крови и нервов, мук и страданий?

И тут день выдался такой — хоть стой, хоть падай. Утром Федор со своим напарником Кутеневым уложил троих из десятка фрицев, занятых очисткой снега. Но 4-й фашист чуть было не убил самого Кутенева. Не замеченный ни напарником, и что досадно, ни самим Федором, немецкий снайпер достал Кутенева с фланга. Не будешь же сам себя отдавать под трибунал. Одно хорошо, что напарник отделался ранением…

Кутенев ходил у него в напарниках всего с месяц и успел довести счет до 45. Жалко расставаться с таким… Не стонал, шел сам. Еще успокаивал его:

— Федь, ты не переживай. Скоро вернусь к тебе. Так и знай.

На пути к медсанбату встретился им командир роты, заменивший отправленного недавно в госпиталь капитана Ровнова.

— Снайпер? — Осведомился тот. — Оставь его. Сани тары заберут. Бери еще одного снайпера, да чтоб через полчаса был в Руднах на митинге! Пойдете прямо в школу. Пропуск возьмете у политрука. Ясно?!

Когда Охлопков с Ганьшиным явились в школу, оказалось, что там шел не митинг, а военно-полевой суд. Как только предъявили пропуск, их отправили на боевое охранение. Бойцы подразделения, прибывшего из тыла, и население слушали выступление прокурора. Подсудимые, оказывается, предатели: один — высокий, сухопарый старикан со злыми ястребиными глазами, двое — военные средних лет и четыре подростка. Как увидел подростков, Федор вспомнил пацана из «ремесленного», который швырнул под их машину гранату. А эти были из лазутчиков, отправляемых -фашистами на «охоту» за нашими офицерами. Военные — оба власовцы, бойцы РОА, то есть «русской освободительной армии». Один из них, как сказал прокурор, у нас еще кадровым был. Старикан-то, Ефим Глушков, самый матерый из всей этой компании. В гражданскую — белый офицер. Затем сумел замести следы и занимал разные должности. Даже в председателях сельсовета ходил. В 1у38 году по его доносу многие угодили во «враги народа». В эту войну он, забывший, что такое старость и смерть, стал у фашистов начальником полиции. Потом перешел к власовцам и вел разведку в тылу, то есть в наших действующих частях. Оказывается, был в 234-м полку и с документом связного партизанского отряда «гостил» у штаба 1-го батальона. Очень странно, но Федор будто помнит его. Точно, такой же высокий старик, встретившись, спросил: «Ты и есть Охлопков?» Тогда Федор почему-то не захотел признаться и прошел мимо. На следующий день прямым попаданием орудийного снаряда взлетел командный пункт 2-й роты. В последний раз он с рацией пришел. В штаб не пошел, а устроившись недалеко от орудий нашей артиллерии, спокойно стал корректировать точность попаданий орудий власовцев. К счастью, наши ребята-артиллеристы случайно набрели на него.

— Странные люди. Что им нужно? — Недоумевал Федор, когда зачитывали приговор. — Черт с ним, с этим недобитым белогвардейцем, всю жизнь злобствующим против народа. А вот ребята? Эти военные? Немчуры и так хватает, еще из-за этих приходится кровь проливать. Поставить бы к стенке, и их еще судят… И на обратном пути рассуждения Ганьшина о том, что умом тоже надо воевать, ведь кто-то им верит, кто-то поддерживает, потому и устроили показательный суд, он пропустил мимо ушей. По его разумению, как ни крути, народ меж собой не должен воевать.

Тот день преподнес Федору еще одно испытание. После возвращения с суда ему было приказано отправиться в распоряжение командира соседней роты. Федор догадывался, зачем его туда посылают: еще вчера ребята говорили, что там появился фашистский снайпер и за считанные дни убил восьмерых наших бойцов. Если так, то ему не миновать снайперской дуэли.

Кто он? Немец? Финн? Или тот же власовец? Справится ли он?

Раньше, когда немцы наступали, меткими стрелками считались у них егеря из горных дивизий. Однако поединки с ними как таковые не практиковались. Нынче же, при обороне, поединок как у немецких, так и у наших снайперов утвердился как метод избавления от убийственных единичных выстрелов с противоположной стороны.

На такое состязание со смертью Федор шел пятый раз.

Командир 3-й роты с нескрываемой тревогой поведал Охлопкову, что натворил фашистский снайпер за неделю, особенно огорчался тем, что не вернулись два наших метких стрелка, отправленных с заданием уничтожить этого фрица. Предположительно, он находится на нейтральной полосе перед расположением роты.

Несмотря на то, что старший лейтенант готов был исполнить любую просьбу, Охлопков не стал требовать выделения в помощь ни наблюдателя, ни напарника, тем паче отделения для поддержки. Зато Федор, пытаясь определить, откуда мог вести огонь вражеский снайпер, осмотрел рану его последней жертвы. Затем пошел в землянку, поел там и лег спать.

Когда проснулся, было около четырех утра. Он подогрел на примусе чай, часть попил, часть налил себе в флягу. Взял пару обойм. С облегченной экипировкой дошел до правого фланга. Здесь по свету снега определил куда ему идти и, не торопясь, стал ползти в сторону нейтральной зоны.

В поединке, просто говоря, в охоте двух снайперов друг на друга, говорят, что главное, это крепкие нервы и уменье бить без промаха. Остальное, дескать, дело наживное. А тут ползешь и не знаешь, что тебя ожидает в двух-трех шагах. Он ползет по гребню: снег мельче и идти легче. В конце длинного гребня снега стало больше и Федор понял, что он заходит в ту самую низину, которую облюбовал еще днем. Дав изрядный круг, из низины вышел в лес. Кругом тихо. Тихо до странности. Слышен стук собственного сердца. И ни шороха. Хоть бы ветер поднялся…

Федор осторожно, чтоб не задеть за сучок и нечаянно не наступить на сухую ветку, стал тихо передвигаться в глубь леса. Вскоре он остановился и, нагнувшись, принялся рассматривать лыжню. След твердый, вчерашний. Недалеко от той лыжни Федор набрел на укромное место и стал всматриваться вокруг. Справа от него стояло дерево, непохожее на остальных: крона более пышная, да снега на ней мало. Если тот, как убедил себя уже вчера, «кукушка», то ему на этом дереве и сидеть. Федор еще раз прислушался, постоял немного в гнетущей своей невозмутимостью тишине, затем, решив выждать своего противника именно здесь, тихонько лег.

Наконец, на стороне немцев завели мотор, потом оттуда же донесся стук топора. И, как ни странно, эти отголоски присутствия поблизости людей Федора чем-то немного успокоили. Даже начал было дремать, но утренняя стужа дала о себе знать. Федор вынул из-под пазухи флягу и глотнул теплого густого чая. Затем, уткнув нос в воротник шубы, долго отлеживался. Где-то бухнул минометный снаряд. С той и с другой стороны то начинался, то умолкал треск перестрелки.

Вдруг в лесу раздались звуки, насторожившие Федора. Это был скрип лыж. Оч или разведка? Скрип послышался сзади. Чуть приподняв голову, Федор обернулся и увидел, что лыжник один. В одиночку в разведку вряд ли пойдет. Или остальные за ним идут? Нет, это не разведчик. Ружье с оптикой. Это он… Остановился, снял лыжи, какую-то коробочку положил у ствола той самой сосны и стал подниматься по ее стволу вверх. Хорошее себе свил гнездо. Как сел, так и исчез. Вдобавок густые ветки мешают. Федору тут стало не по себе: «Но нет, теперь я тебя не упущу. Пусть кто угодно придет на помощь. — ассистент или рота, спасу тебе не будет». А сверху четко доносится его голос: «Ахтунг! Ахтунг!» Ишь, переговаривается, доложил-таки о своем прибытии. «Ну-ну, сиди пока…» — успокаивает себя Федор. А у самого голова трещит от мыслей, идущих бесконечным потоком. Фу, ты. Обиднее не придумаешь: нашел-таки эту проклятую «кукушку», а как бы она тебя самого не прикончила… Передвинуться бы, да шуму можно наделать.

Время проходит медленно, держа нервы в напряжении. Ох… Чем ждать так, Федор предпочел бы идти на медведя-шатуна с голыми руками. В родных местах с утра точно в это время ходил он смотреть наставленные на зайца и другую дичь самострелы и силки. Когда по пути попадалась белка, он спокойно обходил то дерево, на которое она поднялась, становился с той стороны, чтоб виден был лишь кончик мордочки, и тогда стрелял, чтоб не портить шкурки. Какая же это была легкая забава! А здесь на дереве — фашист. Он обойти себя не даст, хотя его шкурку Федор беречь не собирался. «Как же так, что-то должно быть видно от дьявола этого!» Федор приподнял винтовку и направил оптику на гнездо, где сидел противник. Тут-то увидел голенище! Теперь уже легче: примерно понятно, где туловище, где голова.

Прошло десять минут, затем еще полчаса. Ни одну дичь Федор столько не стерег. Осенью на сохатого ходил. Но лось это же… Постой! Вдруг из «кукушкиного» гнезда раздался выстрел. «Дождался-таки!» — Федор вскочил и быстро подался вправо. Фриц, услышав треск сучьев, стал поворачиваться в сторону грозящей опасности, но было уже поздно: снизу тут же раздался выстрел.

Набрав полную грудь воздуха, Федор крякнул и сплюнул. Затем дошел до сосны и с удивлением увидел, что тот висел на веревке, которой обвязался для страховки. Из его вещей вниз, ничего, кроме шапки не упало. А рация у него .стояла у самой сосны. Маленькая такая. И антенна не длинная. Федор кинжалом обрезал шнур и, раскрутив антенну, привязал аппарат к поясу.

Теперь можно отправляться к своим.

Когда средь бела дня переполз нейтральную и дошел до расположения 3-й роты, старший лейтенант с радостью выслушал доклад Охлопкова.

— Это его лист? С шапки взял? И рацию доставил. Молодчина! — И поздравил его не по-уставному, взяв в объятия. — «Кукушка», значит? Значит, все с ним? Ишь, как здорово!

Командир повел Федора в свой КП и спросил:

— Выпить дать?

— Нет, товарищ командир. Если найдется, дали бы мне мяса? Суп крепкий хочется похлебать. Мы, якуты, суп с мясом любим.

Старший лейтенант сначала удивился необычной просьбе, но тут же приказал своему сержанту сварить на кухне суп и принести Охлопкову. Наевшись как следует, Федор лег спать.

На следующий день в штаб 1-го стрелкового батальона поступило донесение о том, что Охлопков уничтожил одного снайпера противника. Сам Федор был очень доволен прошедшей дуэлью: был риск, был расчет и в поединке с настоящим матерым снайпером он одержал верх.

Отзвук славы

Старик сегодня проснулся раньше обычного. Вопреки обыкновению, полежал на кровати с открытыми глазами.

Сон-то странный какой… Когда его мать рожала Федора — младшего, он, находясь в другом доме, услышал во сне четкий человеческий голос: «Родился мальчик с саблей на правом предплечье». Сегодня, под утро увидел во сне брата, изгоняющего саблей черную рать, которая пыталась колдовской пеленой затмить солнце. Что с ним? Неужто дурная весть придет? Ох-ох, как долго и тяжело идет война!..

Павел Баланов, молодой парень, уходя в армию, не уставал повторять: месяца через два вернемся с победой, к нашему приезду самовар не забудьте поставить.

Куда там. Полтора года с лишком идет эта война. Все же счастливый этот Павел: раненого и умирающего так далеко везли, прямо до родного дома. Он, Павел, единственный из ста с лишним человек, отправленных на войну из их села, получил медаль.

Федор Старший, наконец, встал и, накинув на плечи старую, видавшую виды доху из оленьей шкуры вышел во двор. Ну и мороз… В голодный год будто понарошку лютует. Старик обернулся в сторону поселка, стоящего на северном холме аласа. До рассвета еще далеко, но ему кажется, что новенький дощатый памятник белеет на склоне холма… Это памятник Павлу. Как взбудоражили, когда хоронили, вопли матери, жены… Бабы, старухи, до того получившие похоронки на своих, рыдали хором. Жутко было. Будто каждая хоронила своего. А лик покойного, вынесенного на мороз, покрылся инеем, и оттого казался туманно-белесым. Реденькие, жиденькие пушинки, оставшиеся от былой кучерявой шевелюры, и бабьи стенания выдавили слезы и у стариков. «Павлуша, родное мое дитя, неужто это ты? Съели, обезобразили как!» — стенала мать Павла Евдокия. Старик, не выдержав воплей, стенаний, как только опустили гроб в могилу, откололся от толпы и быстро зашагал домой. Вон как обернулось: Павел-то торопился вернуться к детям, матери, жене, а они — престарелая мать, братишка Павлик, сестренка Дуняша, больные туберкулезом, маленькая дочь — остались без кормильца.

Когда дошел до середины аласа, в декабрьском морозном воздухе раздался залп из охотничьих ружей. Не ожидавший ничего подобного он вздрогнул: почудилось, что раскат оружейного залпа чествования покойного солдата донесся прямо-таки от фронта до его села, затерянного в таежной глуши… И сам поразился тому, какой уязвимой стала его душа. А дома дожидалось письмо от брата.

К брату Федор Старший относился скорее как к сыну и оберегал его от всего по своему разумению. Так, до войны, когда интересовались братом, чтобы взять в активисты, без обиняков говорил, что он легковерный, никчемный для серьезного дела человек. Ведь несправедливостей по отношению к людям при новой власти не то, что убавилось, скорее, еще больше прибавилось. Чуть чего, окрестят «врагом народа». Это потом не может не обернуться неприятностями. Почти каждый год объявлялось очередное «доброе дело» для утверждения нового облика жизни, но оно или не доводилось до конца, или забывалось так же быстро, как начиналось. Если бы он пошел в активисты, то в наслеге стало бы одним болтуном больше и все.

Старик взялся было за ручку двери, но вернулся к амбару. Из деревянного ящика наощупь нашел и вынул миску с овсяной мукой. «Сегодня кашу надо варить, а то совсем сил не останется», — подумал он и пошел в дом. Затопив печь и поставив кастрюлю с водой на плиту, разбудил невестку — жену Федора Младшего:

— Анна, вставай, корову доить пора.

Сам пошел в переднюю часть избы, достал с жердей поставленные на сушку полозья и долотом стал долбить отверстия для копылей.

«Странный сон. Что стряслось с ним? Говорят, человек нутром угадывать может…» — Старик ударил мимо долота, но успел вскинуть молоток вверх. Скоро выдолбил три отверстия на двух полозьях, вставил готовые копыли с вязками из тальника. Вбил вязки в полозья. Готовые сани вынес из избы и поставил у амбара под навесом. «Похоронки ведь нет… А мука-то какая!» — подумал он, садясь за стол.

— От каши оставила старшему?

Старик так солидно называет первенца, оставшегося от брата. «Старшего» тоже зовут Федором. У «Старшего» есть братишка, нареченный по имени дяди Иваном.

В этом доме все радости исходят от этих двух маленьких существ. Мать Анна, сестра Саша, развозившая почту на лошади, все свободное время отдавали им. На Феденьку, если даже будет мешать, старик не прикрикнет, разве иногда скажет «отведите отсюда мальчонку». Ведь если отец не вернется, и если он, старик, умрет, то он останется за старшего.

Федор Старший сегодня, как обычно, идет в колхоз возить сено. Уже облачившись в одежу, он нагнулся над детскими кроватками, где спали малыши: старший, раскинув руки, дышал тем размеренным ритмом, каким отличаются все здоровяки, а младший чмокал соской. Старик при виде спящих милых малышей растрогался, крякнул, затем привычным жестом зажал о бок рукавицы и, довольный, быстро зашагал к выходу.
* * *

Дом, где размещается правление колхоза имени Крупской. У входа справа худой молодой человек щелкает на счетах. Перед ним сидит горбатый старик с воспаленными от трахомы глазами. Старую заячью шапку, потрепанные рукавицы из ровдуги держит на коленях.

— Василий, как нынче с хлебом-то?

—Да никак.

—О, смерть моя! А от того зерна, что чистят, дадут отходов хоть по фунту?

—Нет.

Спрашивающий еще ниже опустился на стул, лицо помрачнело.

— Василий, на трудодень по 50 копеек?

—Ага, по 50.

—О, смерть моя! Хоть трудись, хоть не трудись, все одно — ничего не будет.

—Так нельзя говорить. Засуха пройдет, и война то же.

—Это я, Василий, так говорю, отчаявшись… Ере не хлебаю, считай, третий день. Тар весь вышел… — Горба тый погладил жидкие усы и чмокнул губами. Затем, проглотив слюну, снова стал допытываться:

—Постой-ка, Василий, сколько ты нащелкал мне де нег-то? Посмотри, а?

Счетовод встал и, опершись на костыль, поковылял к шкафу с делами. Открыв шкаф, нашел нужную папку и повернулся к собеседнику:

— Тебе насчитано 162 рубля 50 копеек.

—О, смерть моя! Ведь это половина военного налога. Где взять мне вторую половину?! А?

Горбатый, хотя и знает, что ему ответит собеседник, все спрашивает: «Мясо будет?», «А масло?», «Все забирают на нужды войны?», «А эта война скоро ли кончится?» И на каждый ответ терпеливого счетовода восклицает: «О, смерть моя!» Наконец, поняв, что толку нет от расспросов, отвернулся от счетовода и уставился на сидящих за председательским столом. Молча достал берестяную табакерку — холтун с измельченным в порошок табаком и, не отрывая глаз от «больших» людей, щепотку поднес к носу. И, как бы оправдываясь, почему он тут сидит, пробормотал: «Харитина моя, бедная, никак не уймется: спроси да спроси». Горбатый встал и медленным неуверенным шагом, будто на него взвалили непосильную тяжесть, пошел к двери. А сам все шепчет: «Что будет… Так скоро подохнем. О, смерть моя!»

Невольный свидетель разговора горбатого со счетоводом — корреспондент районной газеты в тюбетейке справился у председателя о личности только что ушедшего человека. Тот с пониманием ответил, что его зовут Григорием Кеппюном, сам скотник и водовоз, без него доярки ни туды, ни сюды.

— Что за слова у твоего передовика? — не унимался корреспондент, пристально всматриваясь в пожилое ли цо с бельмом на правом глазу.

— Матушка не наделила разумом. Какой с него спрос?

— То-то оно и видно, — наконец, угомонился корреспондент и попросил дать ему сводку об очистке семян для весеннего сева.

В канцелярию зашли еще несколько человек. Замерзшие от долгого пребывания на морозе, протягивая руки к печи они допытывались о том, когда откроется собрание. На то председатель, крупным почерком старательно дописывая какой-то документ, ответил, что откроется после чая, как только придут с работы скотники и доярки. Вскоре с мест встали председатель, корреспондент, счетовод, и все вместе ушли пить чай. Люди повели разговор о том, о сем. Они расспрашивали друг у друга, получают ли письма с фронта, говорили с сочувствием о тех, кому пришла похоронка. Невзгоды засухи, малые доходы, которые раздадут им к концу года — тоже не были забыты. Курили, беря друг у друга по щепотке махорки. Кто-то из них, к радости многих собравшихся, сказал, что сегодня забьют забракованную лошадку.-

Федор Старший сидел среди этих людей. Он из табакерки, сделанной из кореньев березы, нюхал крепкий табачный порошок. Трудно сказать, слышит ли он разговор, идущий вокруг него. Только время от времени шевелятся черная полоска усов и густые брови.

К сидящим прибавились еще и те, которые очищают семена для сева. Чуть попозже зашли скотники и доярки. И как только пришли председатель, корреспондент и счетовод, начали собрание.

— Так, товарищи! — начал председатель. — Сегодня у нас большая радость. Наша славная Красная Армия под Сталинградом разбила миллионную немецкую армию. Часть уничтожила, часть взяла в плен. С такой же прият ной новостью для нас, членов артели колхоза имени Крупской, является письмо от командования части, где служит наш земляк Охлопков Федор Матвеевич II-й. От самого Федора также пришло письмо.

Люди оживились, раздались возгласы: «И вправду крупная победа», «Что-то не помнится, чтобы командиры нам писали»…

Рассказ корреспондента о великом сражении выслушали с большим вниманием, переспрашивая, если что непонятно. Оживление все нарастало. Дело понятное: они, эти истощенные постоянным недоеданием, изможденные тяжелой работой люди, всем нутром понимали, что от всех бед и невзгод избавит только конец войны и засухи. Их лица так и выражали одну истину: в победе их избавление. Григорий Кеппюн так и спросил: «Погоди, что это, войне конец?» Его прервал Егоров Василий, щуплый старик лет семидесяти с гладкопричесанными редкими седыми волосами. Он слегка кашлянул, взяв в одну руку шапку и рукавицы, а другой поглаживая бородку, серьезно спросил:

— Товарищ корреспондент, вы оказались человеком, привезшим нам хорошую новость. Спасибо вам за это. Кажись, мы на краю гибели были. Так ведь? Вы сказа ли, товарищ корреспондент, что у немца погибло и вдобавок ранено 700, еще в плен взято 300 тысяч. Сколько же теперь осталось у него войск?

Корреспондент прямого ответа не дал. От его долгих объяснений сидящие на митинге поняли, что нашим еще воевать и воевать. Слышали вздохи, негромкие голоса.

— Потише, товарищи, — председатель карандашом постучал по стакану. — По второму вопросу слово имеет Василий Николаевич.

Счетовод встал, опираясь на костыль.

— Колхозникам нашей артели пришло письмо с Калининского фронта. Сейчас я его прочту.

—Это где Сталинград?

—Нет, Калининский — это другой фронт. Так, по слушайте.

Василий негромким голосом стал читать письмо, которое он вчера переводил весь вечер.

Люди снова оживились. «Здорово как», «Много же он ухлопал», «Самым неказистым из всех ушедших был, а смотри-ка»» «И наши стали фашистам дулю показывать». — слышалось отовсюду.

— Успокойтесь. — Василий вытащил из кармана второе письмо.

—Это он, сам Федор Младший, нам пишет.

«Здравствуйте, люди из моего села! Как живете, как у вас идет работа? Я на поле боя нахожусь больше года. За это время бой не прекращался ни на один день. Теперь мой труд — ежедневный бой. Ранен четырежды, раз получил контузию, несмотря на все это только раз был недолго в госпитале и здоровье хорошее. 5 декабря меня вызвали в штаб армии и вручили орден Красной Звезды. Это за то, что я снайпер. На фронте вступил в партию. Тогда я дал Родине свою вторую клятву бить фашистов, пока их не вышибем до единого. Как вы там нынче? Хорошо ли идет зимовка? Пишут ли другие фронтовики? Что о них слышно? Все это пишите с подробностями.

Враг не тот, что был раньше, заметно ослаб. А наша сила с каждым днем умножается. Крепитесь да трудитесь еще лучше, помогите Красной Армии всем, чем можете.

Желающий вам счастья и всех благ ваш Федор».

Оживление снова возросло.

— У меня вопрос, — раздался басистый голос и встал старик Егоров. — Василий, когда он написал?

—14 декабря отправил письмо.

—О, долго же оно шло. Тогда сейчас, может, он уже вторую награду получил? Добрый молодец, оказывается, он. Он наш Нюргун, наш избавитель от бед. Пусть ему сопутствует удача! — С этими словами старик сел с таким видом, будто высказал общее мнение.

Так, вдоволь поговорив, колхозники в конце концов решили отправить ответное письмо командиру Н-ской части гвардии майору Ковалеву и своему Федору Младшему. К вечеру они забили ту самую лошадь, о чем говорили перед митингом. Разделив меж собой по два килограмма, стали расходиться. Федору Старшему дали две доли. Он с приятной новостью и мясом, завернутым в куль, поспешил домой.
* * *

На землю этого аласа Эбэ Федор Старший ступил впервые сорок лет назад. С тех пор знает все его хорошие и худые дни. Алас был мелеющим озером. Тогда-то с выходом у берегов озера урожайных лугов, более зажиточные накинулись на эти новые угодия. Охлопковы — сын и отец — перекочевав с Таттинского улуса, жили года два в местечке Таппалах по речке Дадар у родственника и работали по найму у богача Огонер Ого.

Потом в год строительства на северном холме этого аласа церкви переселились на восточный склон аласа, где срубили себе небольшую избушку. Около дома раскорчевали лес и заимели пашню на три пуда, то есть около 0,4 десятины. Отец Маппый (Матвей Петрович) здесь повторно женился. Его женой стала вдовая дочь Номуйи Петра из соседнего наслега Мегино-Алданцев. Однако Охлопковым от плодородных угодий, вышедших вокруг обмелевшего озера, так ничего и не досталось. И они в поисках сенокосных угодий перекочевали на берег ‘бурного своенравного Алдана. Там они снова поставили себе избу на самом берегу. Тут-то и родился первенец от второго брака Федор Младший. В год его рождения река Алдан во время весеннего половодья размыла свой берег и вместе с ним унесла их избу. Вторую избу они поставили уже за версту от берега. Матвей Охлопков, в пору женитьбы имевший две коровы, нажил до десятка голов скота, заимел несколько крохотных пашен, где сеял ячмень и разновидность ржи — ярицу. Все же он с женой так и не смог избавиться от неисчислимых нужд деревенской жизни. Из-за нехватки продуктов питания и одежды Федор Старший семь лет подряд вынужден был уходить зимой в Якутск на заработки. Из города выходил весной перед самой распутицей. Навьючив на себя 6 — 7 пудов, шел пешком 350 верст. После кончины матери Федора Младшего Евдокии он перестал ездить на заработки. Всяко было. Но вряд ли сыщется день, когда бы он не работал или не был по надобности на аласе Эбэ. Самые крупные постройки в селе Крест-Халь-джай — здания больницы и школы — были сооружены при его участии. Когда отгремела гражданская война, был недолго ревкомом наслега. После объединения в артель этот алас шириной в полтора, длиной в три километра достался колхозу. На нем трудно найти место, где бы он не косил сено и пашни, где бы он не завязывал снопы. И за все эти годы он многое видел, узнал и радость, и горе. Но вряд ли когда-либо так сильно ощущал столь противоречивые чувства, как сегодня.

Шапка, теплая шаль, которой обмотал шею и лицо, старая оленья доха покрылись инеем. На это старик, не обращает внимания. Не чует и мороза, не слышит, как скрипят об твердый наст санной дороги его торбоза из коровьей шкуры. Весь занят думами, воспоминаниями.

Какие времена прожиты… Помнит, как распространился устрашающий слух о том, что среди якутского населения пойдет набор в армию еще в пору русско-японской войны. Паника возникла и в начале первой империалистической, были такие, которые уходили в лес, отрубали себе кисть. В том и другом случае набор якутов не состоялся. Но находились одиночки, ушедшие на фронт по своей воле. В одно время до здешних мест дошел слух об участии в русско-японской войне уроженца Восточно-Кангаласского улуса, выпускника Казанской духовной академии некоего Оконешникова{11}.

Этот человек, по слухам, служил священником на крейсере «Рюрик», который одновременно с легендарным «Варягом» сражался против японских судов. Его не сравнишь с неграмотными мужиками. Не чета им. В первую империалистическую войну с немцами от всего Баягантайского улуса ушел на фронт брат известного силача из Баяги Мамыйык Тимофея Иван Андросов. Федор Старший обоих братьев знал, не раз видел их в Якутске, когда те работали грузчиками. Иван, разбитной и острый на язык парень, когда по распоряжению самого царя стало известно, что якутов в армию брать не будут, сел с попавшими в набор русскими друзьями на пароход и по своей охоте отправился на фронт. Этот молодец, награжденный двумя Георгиевскими крестами, вернулся с войны уже сторонником революции. Войну, ее дыхание и притеснения якуты по-настоящему испытали лишь в годы гражданской, но и там немного было тех, кто прославился. Гаврил Егоров — уроженец Танды — в бою за Амгинскую слободу вынес из огня пулемет и за это получил орден. Впоследствии он, будучи культармейцем, добился строительства десятка школ для детворы. Вот с какой светлой задумкой был этот безграмотный мужик.

А теперь награда досталась его брату… Удивительно, но так оно и есть. В 1941-м, когда в августе на одном из островков Алдана прямо на покосе вручили повестку, Федор Младший взял ее со словами: «Ну, что ж, воевать так воевать». Старик тогда эти слова принял за бахвальство и зыкнул на него: «Чего ты мелешь? Война — . это тебе не траву косить. Если забирают таких, как ты, значит, долго быть войне. Ты лучше пойди, вскипяти чай». Кто-кто, а он-то знает своего брата: ни силы, ни образования. Правда, хорошо трудился, исправно охотился. Но не лучше других. Видимо, это и хорошо. Если даже такой обыкновенный мужик может так воевать, то по всей России сыщутся миллионы, еще получше да покрепче.

Брат оказался крепок духом. Откуда это у него? От новой власти? От комсомола, куда бегал не очень долго? Может, этот социализм, о котором столько кричат, там увидел? А тут дела шли так, что люди каждый раз попадали в какую-то дьявольскую игру. Красные били белых, чтоб не было богатых. Потом объявили НЭП и сказали: живите, как умеете, можете торговать, работать по найму, затем разбогатевших на этом раскулачили и отправили на Беломор-канал. Провели земельный передел, но через года два-три, когда все пошли в колхозы, собственность на землю была сведена на нет. Каких только слов не придумывали: «чуждый элемент», «подкулачник», «саботажник», «троцкист», «враг народа»… И чаще всего им оказывался свой мужик, с которым живешь и трудишься рядом. В 1938 году «врагами народа» объявили и своих активистов. Так, Иннокентия Никитина посадили за то, что из свиней, привезенных в колхоз для разведения, пало несколько голов. Правда, до суда дело не дошло, но после выхода из тюрьмы Иннокентий угас, как свеча, и, так и не оправившись от побоев, скончался. А он в числе первых пошел в колхоз, верил, как никто, в силу коллективного труда, был ударником.

Перед войной зачитали постановление ЦК и с личных подворий по новому загнали скот в колхоз, оставив на хозяйство по одной корове. И в первый же год засухи людей врасплох застал голод. Многие распухли. Но они о постигшей их беде даже заикнуться не смели. Говорили, как положено, и виновато улыбались. Постоянная нужда так и заставляет людей быть доверчивыми и смирными. Они часто падали, но тут же вставали, ошибались сами или им помогали ошибаться, теряли прежнюю веру и тут же подхватывали ту, которую им подсовывали. И получалось так, чем больше натерпятся люди бед, тем сильнее они жаждут от них избавиться. Так неужели его брат поднимается в атаку, подгоняемый вот таким же настроением? Наверно, так и есть. Он и трудился, как одержимый, хотел доказать силу коллективного труда, как единственного пути в всеобщее благополучие. Он так увлекался работой в колхозе, что не находил времени сколотить домик для своей семьи. Тогда подобное поведение брата казалось, мягко говоря, чудачеством; он носился с несбыточными думами, одержим был колхозом, новой жизнью. Неужели на войне так необходима человеку одержимость?

Занятый своими сомнениями и догадками, старик не заметил, как вошел в свой двор. Привычным движением схватил палку, стоящую у двери, и стал сбивать снег со своих торбасов.

А скоро ему перешлют второе письмо командира части о его брате, присланное на этот раз в адрес райкома партии. Содержание письма будет такое:
«Товарищ секретарь райкома! В моей части служит младший сержант Охлопков Федор Матвеевич, уроженец деревни Крест-Хальджай Таттинского района Якутской АССР. Находясь в действующей армии, он участвовал во многих боях с немецкими оккупантами и стал грозным мстителем немецким оккупантам. Научившись снайперскому делу, тов. Охлопков к настоящему моменту истребил 153 гитлеровца. За это он награжден правительством дважды орденом Красной Звезды и заслужил славу как лучший воин в нашей части. Просим широко осветить в районной газете дела славного патриота нашей Родины и героя, вышедшего из среды якутского народа.

С приветом и пожеланием вам успехов в работе зам. командира по политчасти старший лейтенант М. Главатских.

14 марта 1943 г.»{12}

Старик, сидя спиной к печке, про себя скажет: «Как бы не захвалили. Испытывать судьбу ему ни к чему».

Третье дыхание

Сердце солдата всегда чует, какая опасность впереди. После двухдневного отдыха шли на передовую. Всюду торчат стволы наших орудий. На передовую пришло и пополнение. Но успокоения не было. Такая уж ночь была: никто глаз не сомкнул, все писали письма, слюнявя карандаши.

— Бойцы, готовы? — Послышался голос сзади. Обернулся — командир батальона капитан Власов подходит. — А, Охлопков! Знаешь, вам надо следовать по флангам между 1-м и 2-м взводами? Ну и хорошо.

Командир говорит «хорошо», а у Федора так и засело в голове: «Не в последнюю ли атаку иду?» Но не вечно же жить. Если умирать, то надо по-честному. На войне и не такие погибают. Разве сынки останутся сиротами…

У Федора заныло сердце. Не зная, что делать, погладил лежащий на бруствере автомат и невидящими глазами посмотрел в сторону противника. Там он, этот немец… Почему вчера не послал письмо родным? Может, надо было… Зато другу отправил. У того сынишка заболел. По словам свекрови, вряд ли выживет. Сам Гавриил спокойный, покладистый мужик. Неужели человек на этот свет родится лишь для того, чтобы бесконечно биться с неприятностями жизни? Сообщая о болезни сына, написал: «Раз ты воюешь и еще смог отличиться, я, думаю, тоже справлюсь. После третьего заявления, наконец, еду на фронт». Будь другое время, Федор воспринял бы это по- другому, может, даже рассердился бы. Фронт — это не место, где выставляют напоказ свою удаль. Как бы то ни было, Федор не хотел бы, чтобы его друг вот так лежал здесь и ждал, как он, начала атаки.

Снова у Федора засосало под сердцем. В одном повезло: его, как некоторых, нужда не гоняет в лес. Закурил «козью ножку», вдыхая, глубоко затянулся табачным дымом. Затем поправил гранаты, привязанные к поясу, пощупал, хорошо ли лежат диски в противогазовой сумке. Без них ему хана будет. Нет, он, столь вооруженный человек, просто так им не дастся. Фу, ты…

Наконец-то загрохотала канонада нашей артиллерии. С ней унялись все навязчивые мысли, которые со вчерашнего дня мучили Федора. Теперь его стала слегка трясти внутренняя дрожь, похожая на ту дрожь азарта, которую охотник испытывает перед схваткой с хищным зверем. Странно, но с этой дрожью у Федора в голове стало яснее.

После двадцати минут от начала артподготовки артиллерия противника открыла ответный огонь. Это они пытаются мешать нашей атаке. Как только два раза взметнулась ракета, наша рота за ротой, батальон за батальоном встали в атаку. Наступление 259-го полка началось вступлением в бой десятка танков. Когда впереди идут танки, легче становится на сердце. Но их явно маловато.

Как коммунист, Федор первым выскочил из траншеи и с криком «Ура!» устремился вперед. Справа идет его напарник комсомолец Николай Катионов, слева от него — отделение из нового пополнения. У Николая от волнения лицо бледное как полотно. Но дистанцию держит.

Противник тоже дружно встал. Встречный пулеметный и автоматный огонь с каждым шагом становится гуще и плотней. Заметив, как слева направо косит пулеметный огонь и бьет по тальникам, Федор дал напарнику команду лечь.

Потом для верности обернулся и увидел Николая уже лежачим. «Молодец парень, — подумал про себя, — понял, значит. Не растерялся». А на земле слякоть: снег почти растаял, только кое-где лежал небольшими лохмотьями.

Как только прошлась пулеметная очередь, Федор снова вскочил и, не замечая как разлетаются от его шинели комья грязи, пустился рысцой. Пробежав метров десять, лег в воронку снаряда. Николай тоже удачно лег: за кустами лишь шапка еле заметно маячит. Теперь Федор пальцем указал сначала на себя, затем на Николая. Это условленная команда идти перебежками. Напарник кивком дал знать, что понял. Будто фашист догадался, что они хотят делать: несколько снарядов тут же взорвались прямо перед ними, образуя черную стену. Но это было им на руку. Федор, не мешкая, встал и побежал изо всех сил в ту черную стену. Снаряды рвались уже подальше, сбоку. Сквозь дым пытался увидеть бойцов из пополнения. Как все необстрелянные, могли шарахнуться от первых же взрывов и как раз угодить туда, куда переносился огонь. Немец обычно бьет слева направо — по квадратам или зигзагом.

Задыхаясь от едкого удушающего запаха, Федор в воронке задержался. Он ждал здесь отделение и, прикрывая его, открыл огонь. Как бы вторя его автомату, слева послышался треск нескольких автоматов. «Хорошо,- идут, значит», — промелькнуло в голове Федора и он побежал в следующую воронку, подальше.

Артиллерийский огонь противника усилился. Катионов, по уговору, без задержки пошел вперед и улегся за бревном. Вокруг него снаряды стали взрываться чаще и чаще. Это второй вал. Сквозь черную пелену дыма Федор дал короткую очередь и, тут же вскочив, нырнул в этот вихрь. Сапоги от прилипшей грязи тяжелы как конские колодки, с него стекает жижа, отлетают комки От пота лоснится лицо. С трудом переведя дыхание от дыма и пыли, он увидел воронку и рухнул туда. Кисловато-едкая вонь, перемешанная с запахом спаленной порохом глины, с еще большей силой ударила в нос и рот, забираясь в легкие. Стало как в зловонной парной, и пуще лился пот. Руки и ноги тряслись от перенапряжения. Несмотря ни на что, нельзя прекращать огонь. Как только начал рассеиваться удушающий едкий запах, грянул третий вал огня артиллерии противника. «Дальше только ползком», — приказал себе Федор и пополз по жиже до следующей воронки. Добравшись до нее, улегся на дно, достал из сумки диск и вставил его в выем автомата. Выполз на край воронки, через платок набрал талой воды в рот и, ополоснув рот, выплюнул ее. Показалось, вонь, поступающая через нос и рот, немного спала. Мимо прополз Николай. Федор дал ему знак лечь в воронку. Отсюда до первой траншеи противника осталось метров сто. Там так сильно рвутся снаряды, что огонь и дым стоят столбом. Это работает наша артиллерия. Федор, дожидаясь нового вала огня противника, дал несколько очередей по пулемету, который усердно «изрыгал» тусклое пламя.

Фашиста, видно, забеспокоило близкое соседство — свист пуль зачастил пуще прежнего. Чтобы утолить жажду, Федор снова выполз из воронки и достал губами комки снега.

От снега стало легче дышать. И тут Федор заметил, что Катионов, неверно поняв его сигнал, ползет уже впереди него. Что делать? Фашист перенесет следующий вал — конец ему… Крикнул — не слышит. Федор в сердцах пустил над его головой короткую очередь. Парень и впрямь обернулся. Федор махнул рукой, приказывая вбрнуться назад. Но вышло наоборот: к его удивлению, вражеская артиллерия перенесла свой огонь на пятьдесят метров ближе к своей позиции, а наша начала бить по его второй траншее. Справа сквозь дым замелькали бойцы роты 259-го полка. Слева никого не видно. Значит, 269-й полк подходит к передовой врага. Надо вставать! Федор, вставая, открыл огонь и протяжным криком «Ура-а-а!» бросился вперед. Но не тут-то было: шквальный огонь заставил лечь. А напарник, к его радости, без напоминаний, сам прошел мимо него. Как только тот лег, Федор снова встал. И на этот раз, наступив на нечто, похожее на доску, рухнул лицом вниз. Неужели наступил на мину?! Тут же сзади грохнул взрыв, мгновенно все заволокло черной пеленой и в следующий миг больно посыпались на спину комья, камни. Когда прошла волна взрыва, открыл глаза и прямо под самым носом увидел слегка зарытую мину. По наитию руки сами потянулись разгребать землю с мины. Как только мина очистилась от земли, чеку передвинул до белой линии на головке взрывателя. Это была танковая мина Т-35. Тогда почему она зарыта? Федор так и не понял. Он взял мину и поставил ее боком. Вокруг лежали такие же мины, но уже, как положено, на поверхности.

Тут вдруг вспомнил о Николае: не подорвался ли? Но тот не сдвинулся даже. «Молодец, самообладания не теряет», — подумал Федор и пальцем подозвал его к себе.

— Знаешь танковую мину? Парень покачал головой.

— Вешки ставь, — снова крикнул Федор. — Будешь идти след в след за мной.

Как только минули минное поле, стали действовать по уговору. Федор на этот раз перебежку сделал дальше и бежал, как можно быстрее, пока не дошел до одной из воронок, изрытых взрывами минуту назад. Заметив, как подошел Николай, поискал глазами соседей: справа — в дыму боя отстреливались лишь трое-четверо. Дальше ничего не видать.

— Федор! — Николай толкнул в бок. — Смотри, второй эшелон идет.

Передние уже прошли минное поле. Впереди бежит лейтенант с пистолетом в руках. Лицо от напряжения красное. Часто оборачивается, размахивает пистолетом. Но противник тут как тут: быстро перевел артиллерийский огонь на полосу с минным полем. Николай с досады закрыл лицо руками. Земля содрогнулась пуще прежнего. «Что это? Неужели атака захлебнется?!» — Федора охватила неуемная ярость.

— Ы-ыык! — Федор, прикусив губы, дал длинную очередь в сторону траншеи противника и с криком «Огня! Огня!» пополз с проворностью ящерицы. Это пришло второе дыхание: колени и руки не трясутся, пот не льется. Он снова залег и его автомат бьет теперь, не переставая ни на минуту. С удовлетворением заметив, как прополз Катионов, пополз с новой силой. Так, упорно продвигаясь по талой воде и жиже, дошли до проволочного заграждения. К счастью, это тройное заграждение было прорвано взрывами в нескольких местах. Выбирай лишь, где ниже: здесь нельзя высовываться, иначе сделают из тебя решето. Федор повернул по стоку влево. Первое заграждение он приподнял и прошел под ним, подперев его камнями. Остатки другого заграждения преодолел по стоку, перекинув на них свою шинель. От заграждения отполз чуть подальше и осторожно осмотрелся: сквозь дым ничего не видно, но отсюда должно остаться метров тридцать. Так и не приподнимая голову, дал короткую очередь и потянул за рукав напарника:

— Подождем здесь.

Николай согласно кивнул и через платок глотнул воды. А Федор, прикоснувшись лбом к сырой земле, пытается поостыть. Но враг не дал отлеживаться. Взметая черно-красное пламя, все ближе подходил к ним огневой вал. Вокруг них густо взорвались минные снаряды, обливая их грязью и шипящими осколками. С отходом огневого вала Федор, стараясь избавиться от оглушения, помотал головой и усиленно глотнул слюну. Облегчения это не .принесло и он жалостно посмотрел на Николая. Тот, видимо, не понял его состояния, пошевелил губами и изобразил нечто похожее на улыбку. Федор, еще раз мотнув головой, почему-то подмигнул другу и не совсем кстати вытащил из кармана сперва одну, затем вторую тряпку, потом пузырек с бензином, разложил все это перед собой и стал приводить в порядок затвор и патронник — одной вытирал, другой, обмачивая в бензине, чистил.

Все это он делал лежа. Лежа вставил уже чистый затвор. Удовлетворенный завершением важного дела, посмотрел на напарника: тот тоже чистил автомат, но подолом шинели и носовым платком. Тут и подоспели ползком лейтенант и его люди, примерно человек 20.

— С какого взвода?

—2-й 5-й роты.

—Все верно. Где ваши остальные?

Катионов указал налево. Лейтенант, видимо, подумал, что мало и покачал головой.

— Теперь будете слушать мою команду! — Крикнул лейтенант в ухо Катионову, затем отполз к своим и, о чем-то распорядившись, направился на левый фланг. Увидев убитых и контуженных, он нервно поморщился и пустил две красные ракеты сразу. Затем бешенно соскочил с места и завертелся с пистолетом в руках, как бы танцуя на своих длинных ногах. Федор понял, что надо встать на последний рывок.

Кто-то падает, кто-то отстал. А у Федора одно желание — бежать быстрей и быстрей. Он устремился изо всех сил вперед. Сейчас ворвется в траншею и начнет бить, колоть, сметать все и вся. И ворвался, как бы на невидимых крыльях. Стреляя на ходу, проскочил между двумя языками пламени, бьющими струей. Струи заслонили все встречное пространство, но вдруг исчезли. Ясность мысли пришла к нему снова, когда почувствовал, что почему-то висит в воздухе. Что за ерунда? На самом деле висит: ноги не достают земли. Тут под собой увидел два широко раскрытых немигающих глаза. «Фашист!» — вырвалось у него и мгновенно нажал на спусковой крючок. Уже падая, увидел, как вместо глаз появились круглые пятна с светло-красными пузырьками. Со дна окопа смог встать не сразу. Оказывается, фашист поддел его штыком за пояс- Освободившись, потянул было к себе винтовку, как кто-то наткнулся спиной на него. Отскочив, с силой ударил штыком в зеленоватую спину. Когда рухнула широкая спина, перед ним стоял Катионов — бледный, с круглыми глазами. Федор, отбросив винтовку, схватил свой автомат и с грозным криком «Давай!» нырнул в боковую траншею.

216-й полк, видимо, так и не смог занять первую траншею. Теперь фашисты наседают именно оттуда. Стали мелькать темно-голубые мундиры, засученные до локтей рукава, каски с рогами. Это наступали эсэсовцы. Сколько их ни били, казалось, они не редели. Швыряя гранаты и стреляя, подходили все ближе и ближе. Федор быстро поменял диск и с досадой посмотрел по сторонам — наших отстреливалось человек десять. А эсэсовцы прут и прут… Их фигуры становились все крупнее. В глазах уже маячили их раскрасневшие лица. А приказано без команды не стрелять. Все из-за патронов. У Федора на бруствере лишь один диск. Надо бы открыть огонь. Через минуту будет поздно.

А лейтенант принес ящик с гранатами и положил его у Катионова. Сам что-то кричит. С ним появились еще двое солдат с ПТР. Федор удивился было, но тут же увидел, как справа на них идут три танка. Первый идет прямо по брустверу с явным намерением раздавить их живьем.

В этот момент лейтенант наконец-то дал сигнал открыть огонь. Все напряжение передалось автомату. Автомат нервно дергался, отрывисто бил короткими очередями. Потом, стараясь не терять набранного темпа, Федор перешел на одиночный огонь.

Как поредели наступающие, Федор направил автомат на тех, которые шли вслед за танками. В двадцати шагах уже горел первый танк, в смертной агонии кружась на месте, весь содрогаясь- и не переставая изрыгать из орудия снаряды. Кто следовал за ним, попятился назад или шарахнулся в сторону. Второй взорвался от гранаты и начал гореть и снаружи, и изнутри.

Он мог еще взорваться, и часть эсэсовцев тотчас залегла.

Все происходящее Федор еще мог видеть и понимать. Он, ободренный, кинул одну за другой две гранаты. Катионов сделал то же самое.

Откуда только они берутся?! Две каски появились в пятнадцати шагах. Немцы чуть было не забросали их горючими бутылками. Бутылки вспыхивали то тут,1 то там. Один из пэтээровцев, охваченный огнем, метался, не зная куда деться, и пытался сбить огонь об стенку траншеи. Он, сгорая на ходу, все приближался к Федору. Посторониться некуда, да и нельзя, а помочь нечем. Федор быстро сунул руки в грязь, и когда этот несчастный с ревом и криком наткнулся на него, этими руками стал сбивать огонь.

Не ведая, что их ждет, горстка наших бойцов отбила очередной натиск эсэсовцев. Помощь подоспела, когда обороняющиеся остались впятером. Не соображая, хорошо или плохо это, Федор кинулся на бидон с водой и так напился, что долго сидел на дне траншеи. Откуда взять силы, чтобы снова встать? Придет ли к нему третье дыхание? Глубоко вдыхая терпкий воздух, пытаясь перевести дух. Капитонов тоже сидел на дне и сплевывал слизь, скопившуюся во рту.

Вода сделала свое. Федор почувствовал, что из желудка вонь больше не поднимается в рот. Теперь очищенный водой желудок требовал пищи… Вспомнил, что в сумке от противогаза у него вместе с дисками лежат несколько сухарей. Сидя, потянул к себе сумку и, стряхнув с одного угла в другой, вычерпал измельченные дисками сухари. Подкрепившись, Федор почувствовал, что сможет встать.

Шел он к автомату и по пути заметил, что перед их позицией еще тихо. Покуда видит глаз, вся земля изрыта, везде трупы — и наши, и немцы. Из траншеи мертвых выносят наверх. С ранеными возятся санитары и медсестры. Вокруг отовсюду доносятся стоны. Но все это до слуха Федора не доходит. В его ушах еще гремит бой, который только что затих. Отвыкшая от тишины голова трещит, застучало в висках. Белый, синий, черный дым заслонил солнце. Оказывается, на войне все горит: дерево, железо, трупы, даже земля. Но все это Федора не удивляет. Он по привычке стал чистить оружие и вдруг ощутил, что кто-то дергает его за рукав.

— У меня патроны кончились… Все вышли… Оглянувшись, увидел Катионова. У него самого патронов тоже не было, но, чтобы успокоить, сказал:

— Принесли, наверно»

Парень, как бы довольный ответом, отошел в свою полуразрушенную ячейку и сел, опершись спиной к ее стенке.

Федор за несколько часов боя впервые посмотрел вдоль траншеи, но ничего похожего на боепитание не увидел. Стал прохаживаться по траншее. С кем-то убрал наверх несколько трупов эсэсовцев, подобрал два автомата, десяток коробок. Хотел было обрадовать Николая, да тот уснул. Хорошо быть молодым: после такой смертельной бойни и тут же спит. Федор отделил один автомат с пятью коробками и положил у ног напарника.

То ли показалось, то ли на самом деле, до Федора донесся шум, похожий на рев моторов. Подняв голову, понял что не ослышался: сквозь дым промелькнули несколько пикировщиков с черно-белыми крестами на крыльях. Сам того не замечая, поднял на них автомат. Но тут же почувствовал сильный удар в плечо и что-то случилось с автоматом: ложа разлетелась, ствол покоробило. А у самого колющая боль в левой ладони. Не понимая, что с ним случилось, поднес ладонь к глазам и увидел, что она вся стала красно-синей и тут же начала распухать. При втором заходе пикировщиков нашел выем в раскореженной траншее и всунулся туда. Фашисты били из крупнокалиберных пулеметов: следы в земле оставались такие, будто кто-то натыкал оттопыренными пальцами. Федор вышел из своего укрытия после третьего града пуль и, как нарочно, наткнулся на лейтенанта.

— Боец, где ваше оружие? Оружие где? — Лейтенант, увидев раскореженный автомат, почему-то похлопал Охлопкова по плечу и двинулся дальше. Командира тоже шатало…

В тот день, 20 марта 1943 года, в бою у деревни Гриньково бойцы выдержали еще три атаки и все-таки не отдали ее. А как были отбиты эти атаки, как издалека с большим риском поддержали наши тяжелые орудия, в памяти Федора так и не удержалось. Одно помнит: в живых остались лейтенант, Катионов и он. Еще кто-то дернул за плечо и сказал: «Пошли!» И они пошли, еле волоча за собой ноги. Помнить это ему помогла боль в ладони, которая временами ныла так, что зубы скрипели.

Друзья-товарищи

Лежа на наре, Федор дымит махоркой. Сухов и Федосеев, только что вышедшие с засады, чистят оружие. Они то возбужденно спорят о чем-то, то тихо хохочут.

— Ну, что, ребята? Видели фрица? — Спросил Федор.

—У меня один есть! — говорит Сухов, вытирая винтовку.

—И у меня есть! — не скрывая радости, заявляет Федосеев.

—А фашист-то в вас стрелял?

—В меня нет, — торопливо ответил Сухов.

—А в меня тот самый, в кого промазал. Только не попал. Во, целехонький я…

—Тогда на позицию, где был сегодня, завтра не ходи. Понял?

Федосеев хотел что-то сказать, но сдержался. Он наслышан, как Охлопкова и Сухова чуть не накрыли фашисты внезапным минным огнем и они остались живы только потому, что рядом оказалась старая немецкая траншея. А виноват был Сухов: он — то ли не придав значения, то ли от излишней стыдливости, — скрыл, что еще днем его заметили немцы.

— То, что правду говорите, это хорошо, — Федор еле заметно улыбнулся.

Сухов, приняв эти слова в свой адрес, беспокойно захлопал глазами и слегка толкнул друга в бок:

— Пойдем получать паек?

— Ara.

Парни, поставив свои винтовки рядом с винтовкой Охлопкова, вышли из землянки.

Хорошие ребята. Федосеев появился в группе недавно. А Сухов, уже опытный, полгода ходит в снайперах. Сперва этот очень уж взбаломошный и задиристый парень с Урала не понравился Федору. «Такому недолго ходить в снайперах», — думалось ему. Оказался он трудолюбивым и, самое важное, выносливым. Если Сухов из деревни, то Федосеев — парень городской. Ростом выше, но худощав. Сухов друга своего зовет «Гош-Найденыш». Если вспомнишь, как этот Гоша попал в компанию снайперов, невольно улыбнешься: когда вошли в эту землянку, Федосеев спал на крайней наре. Увидел его Сухов. Он заставил встать и учинил настоящий допрос: кто такой, откуда? Федосеева, загрипповавшего, отправили в санбат. В пути, чувствуя себя плохо, он зашел в землянку и заснул. Сухов то ли от жалости, то ли для Потехи принес новичку полный котелок супу. Новичок ел неохотно, длинные тонкие пальцы тряслись и пока ложка доходила до рта, мало что в ней оставалось. Но к удовольствию ухаживающего, едок так и не остановился, пока не кончился в котелке суп. Через два дня у парня прошел грипп и Сухов, пользуясь тем, что Катионов стал комсоргом роты, добился, чтобы «Найденыша» оставили в снайперской группе. Так, у Сухова сыскался свой подопечный, с которым он быстро подружился.

— Гош-Найденыш, суп хочешь? — начинал Сухов и делал вид, что хлебает суп трясущимися руками. Гоша не обижался, наоборот, добродушно улыбаясь, вынимал из кармана вырезки из газет, где написано об отличившихся и невинно спрашивал:

—Старшой, а про тебя почему ничего не пишут? Вон глянь!

—Но-но_

—То-то.

Думая о ребятах, Федор тихо подошел к столу и стал перебирать письма из сегодняшней почты. Ему было приятно: за раз столько писем раньше не получал. Штук десять будет. Жаль, из дому нет. Откуда люди узнали его адрес, кто им о нем рассказал? А еще ответ надо писать. Попросить Катионова? Он ведь комсомольский секретарь. А перепишет и сам: завтра у него свободный день. Федор отодвинул письма и стал двигать плечами, желая удостовериться, сильно ли болит спина.

После Ржевско-Вяземской операции уже с месяц идут оборонительные бои. Двадцать дней не знали затишья. А вот позавчера, казалось бы, в самый спокойный день, чуть было не погиб.

Наша разведка из двух отделений шла ночью с задания. Шли с «языком». До леса за деревней Никитинки заминок не было, да «язык» достался без особого шума. Все шло как задумано. Но в густой роще нежданно-негаданно столкнулись лицом к лицу с вражеской группой, возвращавшейся также с разведки. Что произошло в бурной заварухе, трудно припомнить. Федор, как выплыла огромная тень фашиста из-за толстенной сосны, успел выстрелить в него. И только. Надежный друг — это счастье для солдата. Его, потерявшего сознание, не оставили, на плечах перенесли через линию фронта.

Очнулся он на следующий день, когда солнце поднялось уже высоко. Фашист мог прикончить, да спасла кольчуга, подаренная Ровновым. Судя по следу на кольчуге, удар пришелся в уязвимое место под правой лопаткой. А он потерял сознание от того, что сила удара передалась в верхний край кольчуги, ниже шеи.

— Как вынесли? — Допытывался Федор у разведчика, которого звали Сибиряк.

—Да ты маленький и легонький. В котомку свою тебя сунул, — засмеялся тот.

Потом серьезно сказал, что дважды выручила огнем группа прикрытия. «Еще был приказ капитана Власова не оставлять тебя даже мертвого». На «спасибо» Охлопкова Сибиряк все отшучивался: «Кем тебе приходится Власов? Кум или сват?» — и подал свою руку с ладонью прямо-таки с лопату. Под конец густым голосом резко сказал:

— По Уставу положено. Но запомни, на войне имеет право на спасение только настоящий воин.

Может, разведчик тогда перегнул малость. Но на поле боя так и случается. На помощь со стороны можно рассчитывать, лишь если сам не отстаешь от людей и, главное, если ты нужен им. Верного друга солдат не подведет, лучше сам погибнет. Федор сегодня, желая узнать настоящее имя того разведчика, сходил в разведроту. А там сказали, что Сибиряк приходил в роту из полковой разведки и фамилии его не помнили. Вот как вышло…

Десять дней тому назад приходил тот лейтенант, с которым отбивали атаки эсэсовцев. Москвич. Ополченец.

Василий Николаевич Злобин. Лейтенант прежде всего осведомился, болит ли еще рука и очень обрадовался, что не было перелома.

— Извини, позже понял, кто ты. Спасибо вам, снайперам, за ваш огонь.

Поймав недоумевающий взгляд Охлопкова, лейтенант сказал, что без снайперов взвод настигла бы такая же участь, что и роту автоматчиков соседнего полка. Остаток роты эсэсовцы забросали теми же бутылками с горючей смесью, которыми они пытались добить и их.

— Так-то, товарищ Охлопков. Это был твой с Катионовым вечер. Обо всем сообщил командованию полка.

Что можно ответить командиру? Почему лейтенант придает столь большое значение тому вечеру? Улыбнувшись, Федор молча подал руку лейтенанту.

Лейтенант еще сокрушался незначительностью успехов их 43-й армии, а то таких, как Охлопков, можно было бы представлять к награде. И на самом деле, их дивизия за апрель продвинулась от силы на пять километров. Но если кто-нибудь сказал бы, что плохо воюете, послал бы к черту. Лейтенант прав: бездорожье, слабость снабжения были тому причиной.

Сам лейтенант оказался не из простых — умеет говорить по-немецки. Услышав об этом, Федор так и ляпнул: «Сам-то из немцев?» «Нет, русский», — последовал спокойный ответ. О Гейне, Гете Федор никогда и не слышал. А Маркс, Энгельс — дело другое. Но все равно не верится в слова лейтенанта о том, что и среди немцев имеются люди с нашими понятиями о жизни, что к концу войны в Германии может произойти революция. Он добреньких немцев еще не видел, и ему непонятно, что они, такие вояки, пойдут на революцию. Немец для него — враг и точка.

На прощание Злобин с Охлопковым сфотографировались вместе. Злобин оставил Федору конверт с адресом, чтобы он отправил фотокарточку сестре.

— Нашел-таки тебя, — сказал он перед уходом. — Напишу своим о тебе. Ты же наш Вильгельм Тель. После войны обязательно встретимся. Согласен?

Как мог не согласиться Федор на такое приглашение? Ему очень хочется увидеть Москву. Только вот дожить надо_

Федор опять пошевелил спиной. Не очень болит. Собрал письма в стопку и для надежности поставил на них кружку.

Старики-якуты любили повторять: слава для человека — нелегкая ноша. Как это понимать? В чем смысл изречения? Он за зиму дважды награждался орденом. В газетах о нем стали часто писать. Хвалят как снайпера. Если это считать славой, то она ему достается не так-то просто. Тут со стариками не о чем спорить. Если хвала заслуженная, значит, ты долг перед Родиной выполняешь как надо. И эти письма, которые он получал изредка с родного наслега, тоже хвала, тоже поддержка ему.

Конечно, солдат о славе и не думает. Но награда — кому не в радость? И он радовался, когда вручали второй орден.

Эта награда, как думалось самому Федору, пришла ему за Ржевско-Вяземскую операцию. И было за что. После неудавшихся дневных атак выступления ночью, губительный огонь фашистких дзотов, атаки частей пехотной дивизии «Череп» — все это было испытано и пережито им. Особо тяжелые воспоминания остались от выступления 2 марта, сражения у деревни Гриньково, внезапного налета вражеской артиллерии в ночь на 22 марта. Охлопков своими глазами видел, какие были потери. Но он не знал, что эти потери в документах останутся обозначенными точной цифрой — полторы тысячи убитых и раненых.

В боях, которые шли в течение двадцати дней без видимых результатов, Охлопков отдал все силы без остатка, сражаясь каждый день на третьем дыхании. И потому наградой дорожил особо и гордился ею.

На самом деле, как выяснится после войны, это награда оказалась самой первой, к которой он был представлен еще в июне 1942 года, и указ был подписан в августе того же года, то есть как раз в то время, когда он по ранению и контузии попал в госпиталь. И орден Красной Звезды догонял его в течение шести месяцев. Как бы там ни было, он мог считать, что орден этот дан ему за Ржев. Ведь и тогда сражались на подступах к Ржеву.

Так, думая о том, о сем, Федор посидел еще немного. Затем поднялся и стал прохаживаться по землянке. От нечего делать хотел было потянуться к письмам, но тут с силой открыли дверь землянки.

— Федор, знаешь, кто пришел! — Катионов подошел к Охлопкову и взял его за руку. — Чур, не падать в обморок! Степан Петрович, заходи!

В дверях показалась небольшая, плотная фигура Кутенева. Друзья бросились друг к другу в объятия.

— Федя!

—Степа!

—Федя, друг ты мой! Жив! Ох, молодец!

—Прибыл?

—Как видишь.

—Садись, расскажи.

—Лучше ты рассказывай. Я же на дармовых харчах отлеживался. Какие могут быть новости? А ну, ребята, притащите мой ящик с НЗ. Патроны, гранаты тоже.

— Корреспонденты к Федору почти каждый день ходят; иной байки пишет, другой стихи сочиняет, третьи фотографируют или рисуют его, — подзадорил Катионов.

— Правильно.

—Из соседнего полка еще лейтенант приходил.

—Ну_ Зачем?

—Правду говорю. Говорит, храбрый боец. Назвал еще Вильгельмом Телем.

— Ну, будет, оставьте. Николай, есть у тебя что? Принеси-ка.

Катионов пошел к своей наре и из-под телогрейки, заменявшей ему подушку, вытащил трофейную флягу. Как только стали садиться за стол, зашли Николаев и Рязанов.

— Ну вот, капелла стала полной, — засмеялся Николай.

—Ребята, познакомьтесь, мой друг из госпиталя вернулся. — Федор положил руку на плечи Кутеневу. А тот, чуть смущаясь, поздоровался с каждым за руку.

—Степан Петрович, я тебя знаю, — заявил Сухов, са дясь с ребятами на нары.

-Ну?

— Еще в лыжном о вас читал в газете.

—Хорошо, хорошо, — Кутенев отмахнулся по обыкновению с мягкой улыбкой. Он повернулся к Федору. — Федя, смотри-ка, что я тебе привез.

Ребята плотно окружили Кутенева и Охлопкова. Кутенев положил на колени потертую полевую сумку и оттуда стал доставать:

— Это самосад. Это мундштук из плексигласа. Трубку так и не нашел. А это носовой платок. А это что думаешь? Говядина. Вареная.

Ребята все засмеялись хором: 144

— Отличная закуска!

—Давайте, ребята, за приезд нашего Степана!

—Постой-ка, разрезать бы мясо на девять доль.

—Зачем? Нас же семеро!

—Одну долю — Ганьшину. Его же здесь нет. Две доли — больному, нашему Федору, — рассудил Кутенев.

Друзья выпили спирт, разлитый в кружки. Рассказам не было конца. На расспросы Кутенев отвечал неторопливо и обстоятельно. Как он поведал, город Калинин, хотя и был разрушен сильно, уже восстанавливается. Березовые кресты на могилах фашистов убраны. Зато в центре увидел могилы наших генералов. На рынке картофель, хлеб, яйца, сало, хоть немного, но есть. Цена только особенная. Все идет на обмен. Кутенев, оказывается, мясо выменял на табак, отправленный родными из Комсомольска — на — Амуре.

— Видали, какой я стал купец, — засмеялся Кутенев и умолк, чтобы закурить. Он достал полный кисет из мельченного листового табака:

—Пожалуйста, курите на здоровье.

—Люди как живут?

—Люди? Работа, работа, днем и ночью. Все по карто чкам. На рабочую карточку получают 600 грамм хлеба. Но вера в победу велика. Особенно после Сталинграда. Поближе к фронту увидел два-три уцелевших домика. Везде торчат печные трубы. Обитатели тамошние только собираются. Одни старики да дети. Одеты кто во что. Вид у всех голодный. Аж сердце болит. Куда ни кинься — везде флажки, предупреждающие о минах. Я поду мал: как вы могли пройти через все это?

—Мы-то тут лабиринты ада прошли. После фашистов недалеко отсюда на одной поляне извлекли 2 тысячи мин. Линия обороны была тройная, 9 — 10 километров в глубину. Считай, все это — траншеи, минные, проволочные заграждения, дзоты, доты, прочие огневые точки. Наугад не ходим — мин боимся. — Кто-то протараторил, боясь, как бы его не остановили.

—Не пугай пуганую ворону. Степан Петрович не меньше твоего знает, куда можно, куда нельзя. Постой, нам же надо идти к капитану Власову. Чуть не забыл!

— Катионов соскочил с места, — Скоро восемь, айда! Степан Петрович, пойдем с нами. Там будут Ганьшин, Чириков. Пошли, ага?

Кутенев посмотрел на друга, мол, зачем спрашиваешь и пошел за ребятами.

В землянке стало тихо. Федор зажег коптилку, затем, подвинув к себе котелок, стал жевать гостинец друга, заедая кашей. Его мысли так и вертятся вокруг Степана. Смотри-ка, уже в хозяйственном взводе было: обмундирование новое, совсем не узнать.

Добрый он человек. С ним всегда легко и надежно. Федор Кутенева, этого рабочего человека из Комсомольска-на-Амуре, ценит за его широкую натуру, обстоятельность во всем. Молодые долго не выдерживают. Как побудут с неделю в засаде, простужаются, лицо, губы у них трескаются. Весной глаза, без всякой такой видимой причины, в сумерках не видят. «Куриная слепота» появляется у них. Говорят, от питания. Но человек, непривычный долго бывать на свежем воздухе, может тоже страдать ею. Зимой плохо кормили — это было. Армия стояла далеко от железной дороги, на самой северо-западной стороне Ржевского выступа. И боеприпасы, и продовольствие возят сюда только по лесной дороге. Зимой часто заметало. Тогда бойцам приходилось браться за лопаты… Однажды во время очистки дороги Охлопков впервые увидел Кутенева. Он стоял у входа в сарай, где пожилые солдаты делали из фанеры лопаты, и выдавали эти орудия труда. А они, как сейчас помнится, принесли сломанные и попросили заменить их новыми. Лопаты он дал, но с упреком: «Ломает тот, кто не умеет с ней работать. Или вы ленитесь?» На следующий день того самого, к его удивлению, прислали в напарники. Федор тогда придирчиво осмотрел его винтовку и, как бы в отместку за вчерашнее замечание, буркнул: «Винтовка неужели хуже лопаты? Почему у тебя бренчит антапка?» Но разговор «о лопате и антапке» тотчас был забыт, и скоро они стали близкими друзьями. Такому обороту дела помогла мягкость Кутенева, его отличные качества бойца. И этот друг вернулся сегодня из госпиталя.

Как только Федор собрался было лечь спать, зашли всей ватагой снайперы.

— Федор, слышь, какая новость? К нам приехал новый командующий. — Катионов сразу начал рассказывать. — Генерал-полковник Еременко. Это одна новость. Вторая, Степану Петровичу вручили награду. Вот, смотри.

Катионов повернул Кутенева к Федору и заблестела новенькая медаль «За отвагу». Федор вскочил и протянул другу руку. Ребята поддержали рукопожатие дружным «Ура!» «Теперь орден давай!», «Качать его!» — кричали они.

— Постойте, ребята! — остановил их Кутенев, размахивая руками. — Еще есть новость. Пусть Федор услышит. Новый командующий издал приказ построить до армии железную дорогу. Будем строить силами фронта. Вот какое дело! Как вы думаете? Мне кажется, стоящее дело.

— Тогда от нас не заберут на строительство дороги?

—Чего не знаю, того не знаю.

—Я бы поехал. Я же строитель.

—Эй, строитель, иди, чай принеси.

—Обойдешься, твоя ведь очередь.

—Прекратите галдеж, ребята, — снова замахал руками Катионов. — Мы внесли предложение, как это было зимой, создать снайперскую группу. Правильно, да?

—Конечно, верно.

— Наше предложение капитан обещал донести до сведения командованию полка. Черт, чуть было не за был. Завтра ты, Федя, идешь в хозчасть на посадку овощей. Старшим группы будет Кутенев. Вот так. Все у меня.

Кутенев тихими шагами подошел к Федору и сел рядом с ним:

— Говорят, тебе пришло много писем?

—Да, прочтите, вон они.

Катионов из-под кружки достал стопку писем и передал ее Кутеневу. Тот начал читать:

— Из Москвы. Злобина Мария Николаевна. Смотри — ка, девушка пишет.

—Читай, читай, — поторопил его Кутенев.

Девушка оказалась сестрой лейтенанта Злобина. Работает на заводе, который выпускает снаряды. Сообщает, что план перевыполняет, и гордится тем, что у брата есть такой надежный друг. В конце письма пригласила Федора обязательно посетить ее семью.

— Наверно, красивая?

—Ох, мне бы написала, — ребята снова зашумели.

—У тебя в голове одна любовь. Это же прежде всего поддержка солдату. Понял?

—Давай, не галди! — Катионов взял второе письмо. — Это с Урала. Тоже девушки!

—Ох, везет Матвеевичу!

—Потише, потише. Читаю. «Дорогой Федор Матвеевич! Вам, одному из храбрых воинов Красной Армии, меткому снайперу, от имени девушек Свердловска наш пламенный комсомольский привет за то, что вы беспощадно уничтожаете ненавистного врага!»

Девушки только что окончили ФЗУ. Они, сообщая о том, что их комсомольский цех в честь Первого Мая выполнил месячный план на 180 процентов, обещали и впредь трудиться не покладая рук во имя победы. Охлопкову по случаю праздника отправили подарок. Девушки пишут, что все они из Смоленской области и ждут-не дождутся, когда Красная Армия освободит их родную область. Еще они пожелали Федору, чтобы у него не уставала рука бить врага.

— 5-й комсомольский цех. Подписалась Тася Аржанова…

— Матвеевич, когда отвечать будешь, сообщи мне, я помогу. Хорошо?

—Об этом потом. Катионов, читай дальше.

—Есть и с Алтая.

—«Сыновья мои с тобой в бой ходить уже не смогут. Оттого я часто лью слезы. Я знаю, ты врага бьешь креп ко и за моих ребят. Оттого я рада-радехонька. Жили в Сумах. До проклятой войны было все — дом, сад, два сына и счастье».

У нее сейчас никого не осталось. Старик умер в пути во время эвакуации. Но она написала еще и так: «Ты не думай, что я только лью слезы. Я тружусь в колхозе. Наш колхоз получает отличный урожай и хлеб отправляет к вам, на фронт». Она писала дальше: «Правда и бог на твоей стороне! Прошу Христа ради, сын мой: убивай их, антихристов, за наши муки и горе! За это грех бог возьмет на себя. Твоя воля — божья воля».

Читали и другие письма, но их Федор путем и не расслышал. У него радость сменилась щемящей тревогой. До сего времени он то, что приходит на фронт, огульно считал — все делает и отправляет народ. А народ-то из кого состоит? Об этом и не задумывался. Пули делают и отправляют ему выпускники ФЗУ — сироты… Хлеб, который он ест каждый день, выращивает ему одинокая мать, у которой война отняла, проглотила, пожрала все…

— Федя, а Федя! — Федор, видать, не расслышал как позвали: Кутенев дергает за рукав. — Федя, ответить на письма поможет тебе Катионов. В письме бойца Красной Армии все должно быть по честному и по совести.

—Понял, Степан.

—Нет, это я говорю Катионову. Это, считай, мое наставление как командира. Жизнь людей в тылу тяже лая. Ребята, это вы должны понимать.

—Степан Петрович, знаем. Здесь мы так, в порядке шутки.

—Тогда давайте спать.

Вскоре друзья уже храпели. А к Федору сон не шел. Почему ему так часто приходят письма? Кто он такой? Что особенного сделал? Поощряют? Поднимают дух? Тогда почему они приносят не радость, а грусть? Нет, с войной надо кончать, и чем быстрее, тем лучше: в тылу одни женщины и дети. Они и есть те люди, у которых солдат ежедневно, ежечасно требует пищу и вооружение. От них он получает помощь: теплую одежду, посылки. А тот, кто помогает, не может успокоиться, пока не выложит своему спасителю свое горе и свою радость, свои достижения и свою единственную просьбу — прогнать чужеземцев, избавить от тягот войны. Для него солдат — это ангел-избавитель, единственный бог, который сможет его одарить свободой и счастьем. Этого своего бога он каждый день просит, умоляет: «Избавь от беды, спаси меня!»

Один из спасителей, вот он, уже сколько дней валяется в этой землянке. Федор с досады повернулся с боку на бок: нет, надо быстрей поправляться и идти в бой…